Она положила руку на пластиковую панель управления, словно хотела уговорить машину.
Огонек мигнул, пожелтел и вновь загорелся красным.
– Нет, – твердо повторила Ада.
Лампочка опять замигала, потухла, вспыхнула желтым… и осталась такой.
Подруги на мгновение сцепили пальцы над крышкой. Ада поспешила вернуть ладонь на пластиковый блок ИскИна.
Желтый огонек не менял цвета.
Несколько часов спустя, когда вечерние облака заволокли сперва руины Мачу-Пикчу, а затем и полотно подвесного моста шестьюстами футами ниже, Ада сказала:
– Возвращайся в Ардис, Ханна. Поешь, отдохни.
Та мотнула головой.
Ада улыбнулась:
– Ну тогда сходи хотя бы в столовую, добудь нам фруктов или еще чего-нибудь. И попить.
Желтый огонек горел весь вечер. Сразу после захода солнца, когда в долинах Анд лежали отсветы розового сияния пиков, на Мачу-Пикчу свободно факсировали Даэман, Том и Сирис, но ненадолго.
– Мы уже охватили тридцать других общин, – сказал Даэман.
Ада кивнула, не отрывая взгляда от желтого огонька.
Даэман, Сирис и Том, пообещав вернуться на рассвете, свободно факсировали обратно. Ханна завернулась в одеяло и заснула на полу возле гроба.
Ада оставалась на месте всю ночь. Иногда она садилась, иногда становилась на колени, но продолжала держать ладонь на панели управления, посылала по микросхемам, отделявшим ее от Хармана, слова о своем присутствии и молитвы, постоянно глядя на желтый огонек.
Около трех ночи по местному времени индикатор поменял цвет на зеленый.
Часть 4
Неделя с Падения Илиона.
Ахиллес и Пентесилея оказались на пустынной гряде, разделявшей долины Скамандра и Симоиса. Как и обещал Гефест, на хребте ждали две лошади: могучий вороной жеребец для ахейца и белая, не такая высокая, но еще более мускулистая кобыла для амазонки. Они сели верхом и осмотрели, что осталось.
Не осталось почти ничего.
– Как это мог исчезнуть целый город? – спросила Пентесилея своим обычным капризным тоном.
– Все города исчезают, – ответил Ахиллес. – Такова их судьба.
Пентесилея фыркнула. Ахиллес уже мысленно отметил, что белокурая женщина и ее белая кобыла фыркают очень похоже.
– Но ведь не за одиндень… или час.
Последние слова прозвучали как жалоба, как обвинение. С чудесного воскрешения амазонки в баках Целителя прошло всего два дня, и Ахиллес уже свыкся с ее вечно плаксивым тоном.
На полчаса они позволили коням самим выбирать дорогу среди каменных россыпей, протянувшихся на две мили вдоль кряжа, где некогда стояла великая Троя. Божественная магия, забравшая город, захватила его вместе с почвой глубиною на целый фут ниже самых ранних фундаментов. Не осталось ни брошенной пики, ни гниющего трупа.
– Воистину велик Зевс, – изрекла Пентесилея.
Ахиллес вздохнул и покачал головой.
День выдался теплый, погожий – близилась весна.
– Я уже объяснял тебе, амазонка: Зевс тут ни при чем. Я убил его собственной рукой. Все, что ты видишь, совершил Гефест.
Пентесилея фыркнула:
– Никогда не поверю, что этот увечный дрочила, у которого воняет изо рта, на такое способен. По-моему, он даже не настоящий бог.
– Но это сделал Гефест, – возразил Ахиллес, а про себя прибавил: «С помощью Ночи, конечно».
– Так ты говоришь, Пелид.
– Я просил не называть меня этим именем. Я больше не сын Пелея. Я сын Зевса, что не делает чести ни мне, ни ему.
– Так ты говоришь, – повторила Пентесилея. – И тогда, если верить твоей похвальбе, ты еще и отцеубийца.
– Да, – сказал Ахиллес. – И я никогда не хвастаюсь.
Амазонка и ее белая кобыла фыркнули в унисон.
Ахиллес ударил пятками своего вороного и первым спустился по склону на изрытую колеями южную дорогу, ведущую от Скейских ворот (они тоже пропали, хотя исполинский дуб, росший там со дня основания города, остался на месте) на равнину Скамандра, между Троей и берегом.
– А если твой жалкий Гефест отныне царь богов, – чересчур громкий голос Пентесилеи действовал на нервы, будто скрип ногтей по сланцевой плите, – то почему же он боялся высунуть нос из своей пещеры все время, пока мы пробыли на Олимпе?
– Я говорил. Он ждет конца войны между титанами и богами.
– Если он преемник Зевса, то какого Аида сам не положит конец войне громами и молниями?
Ахиллес ничего не ответил. Он обнаружил: иногда, если долго молчать, амазонка сама затыкается.
Равнину Скамандра, вытоптанную за одиннадцать лет боев, волшебство вроде бы не затронуло: на ней остались следы копыт, сандалий, колес, засохшая кровь на камнях, но люди, кони, колесницы, оружие, мертвецы и прочие артефакты начисто испарились, как и говорил Ахиллесу Гефест. Пропали даже шатры ахейцев и остовы сожженных кораблей.