Ахиллес позволил коням отдохнуть на берегу, а всадники молча смотрели, как ленивые волны Эгейского моря накатывают на пустой песок. Ахиллес знал, что никогда не признается в этом волчице рядом с собой, но у него щемило сердце при мысли о вечной разлуке с товарищами по оружию – с хитроумным Одиссеем, громогласным Большим Аяксом, улыбчивым лучником Тевкром, верными мирмидонцами, даже с глупым рыжеволосым Менелаем и его злокозненным братом Агамемноном. Странно, думал Ахиллес, даже врагов начинает недоставать, когда они утрачены навек.
Тут он припомнил Гектора и рассказы Гефеста об «Илиаде», то есть о собственном будущем, – и досада поднялась в нем, как желчь. Ахиллес повернул коня на юг и отхлебнул из притороченного к седлу меха.
– И я никогда не поверю, что бородатый калека-бог правда мог нас поженить, – проворчала за спиной Пентесилея. – Все это хрень собачья.
– Он царь богов, – устало сказал Ахиллес. – Кто более достоин освятить наши брачные клятвы?
– Пусть освятит мою задницу, – буркнула Пентесилея. – Мы что, уезжаем? Зачем это нам на юго-восток? Почему туда? Чего там хорошего? Зачем покидать поле битвы?
Ахиллес молчал, пока через пятнадцать минут не остановил коня.
– Видишь реку, женщина?
– Конечно вижу. Думаешь, я слепая? Это всего только вшивый Скамандр: пить – грязно, плавать – мелко. Брат Симоиса, они сливаются в нескольких милях выше по течению.
– Здесь, у этой реки, которую мы зовем Скамандром, а боги – священным Ксанфом, – сказал Ахиллес, – здесь, если верить Гефесту, который цитировал моего будущего биографа Гомера, произошла бы моя величайшаяаристейя – битва, которая обессмертила бы меня еще до того, как я убил Гектора. Здесь, женщина, я в одиночку сразился бы со всей троянской армией и со вздувшейся рекой, которую поднял бог. И я вскричал бы к небесам: «Смерть вам, троянцы, смерть! Я прорублюсь сквозь ваши ряды к Илиону!» Здесь, женщина, я молниеносно убил бы Ферсилоха, Мидона, Астипила, Мнесса, Фразия, Эния и Офелеста. Тогда пеонийцы ринулись бы на меня с тыла, но я бы перебил их всех. А на том берегу, со стороны Трои, я бы убил Астеропея, равно владеющего правой и левой рукой, – одно мое копье пелийского ясеня против его двух. Мы оба промахнулись бы, но я зарубил бы его мечом, пока он пытался бы вырвать мое копье из берега, чтобы метнуть снова…
Ахиллес замолчал. Пока он говорил, Пентесилея спешилась и отошла за кустик. При звуке журчащей струи ему захотелось убить амазонку прямо сейчас, а тело бросить стервятникам, рассевшимся по кустам у реки. Жаль оставлять хищных птиц без обеда, раз вся мертвечина исчезла.
Однако он знал, что не убьет амазонку. Любовное заклинание Афродиты по-прежнему работало, страсть к этой стерве сворачивала внутренности и вызывала дурноту не хуже вонзившегося в живот бронзового наконечника. «Твоя единственная надежда – на то, что феромоны со временем выветрятся», – сказал вчера вечером Гефест у себя в пещере, когда они поднимали кубки друг за друга и за всех, кого только знали, и достигли той откровенности, какая бывает лишь между братьями или пьяными.
Когда амазонка снова села в седло, Ахиллес первым въехал в Скамандр. Вороной жеребец и белая кобыла ступали очень осторожно. В самых глубоких местах вода была им не глубже чем по колено. Ахиллес повернул на юг.
– Куда это мы? – осведомилась Пентесилея. – Чем тебе здесь не нравится? Что ты затеял? У меня есть право голоса или великий и могучий Ахиллес будет определять каждый шаг? Не надейся, что я вслепую последую за тобой, сын Пелея. Может статься, и вообще не последую.
– Мы ищем Патрокла, – проговорил Ахиллес, не поворачиваясь в седле.
– Что?
– Мы ищем Патрокла.
– Твоего дружка? Этого голубого придурка? Патрокл умер. Его убила Афина. Ты сам видел и сам так говорил. Потому и развязал войну с богами.
– Гефест сказал, что Патрокл жив, – возразил Ахиллес, сжимая рукоять меча так, что побелели костяшки пальцев. – Он сказал, что не заключил Патрокла в голубой луч, когда собирал остальных на земле, и не отослал его навеки вместе с Илионом. Патрокл жив, он где-то за морем, и мы его найдем. Вот задача моей жизни.
– Ах да, «Гефест сказал»… – ехидно повторила амазонка. – Ну, еслисам Гефест, сомневаться не в чем, верно? Увечный коротышка никогда тебе не соврет, да?
Ахиллес не ответил. Он ехал по старой южной дороге вдоль берега, изрытой за много столетий копытами троянских – а в последние годы еще и союзных – коней, чьих всадников Ахиллес убивал десятками.