– Ни единой из них, – быстро отвечает Одиссей. – Достойных там нет, ни по рождению, ни по супружеству. Я узнаю одну лишь Гипподамию – рослую, с копьем и старым длинным щитом вроде того, что у Большого Аякса, – да и то лишь потому, что она гостила у нас на Итаке с мужем, дальностранствующим троянцем Тисифоном. Пенелопа водила ее по саду, а потом жаловалась: баба, дескать, кислая, как недозрелый гранат, и не умеет радоваться красоте.
Ахиллес уже и сам видит женщин.
– Сама она точно красотой не радует, – говорит он. – Филоктет, ступай вперед, останови их и спроси, что им нужно на поле битвы с богами.
– А почему я, сын Пелея? – скулит престарелый лучник. – После вчерашней клеветы на погребении Париса не думаю, что мне следует…
Ахиллес оборачивается, строго глядит на него, и Филоктет умолкает.
– Я с тобой. Подсоблю, если что, – рокочет Большой Аякс. – Тевкр, давай с нами. Двое лучников и один искусный копейщик сумеют ответить этой ораве баб, даже если они станут еще страшнее, чем сейчас.
И все трое идут прочь от Ахиллеса и его спутников.
Дальнейшее происходит очень быстро.
Тевкр, Филоктет и Аякс останавливаются в двадцати шагах от запыхавшихся, с грехом пополам вооруженных женщин. Бывший предводитель фессалийцев и бывший изгнанник выступает вперед с легендарным луком Геракла в левой руке, подняв правую ладонь в знак мира.
Молодая женщина справа от Гипподамии швыряет копье. Это невероятно, немыслимо, но оно попадает Филоктету – пережившему десять лет ядовитой язвы и гнев богов – прямо в грудь, чуть повыше легкого доспеха лучника. Острие проходит насквозь, рассекает позвоночник, и Филоктет безжизненно валится наземь.
– Убить суку! – в ярости кричит Ахиллес, устремляясь вперед и вытаскивая из ножен меч.
Тевкр, осыпаемый градом наудачу брошенных копий и плохо нацеленных стрел, не нуждается в подобных приказах. С неуловимой для смертного глаза быстротой он запускает руку в колчан, полностью натягивает тетиву и всаживает стрелу в горло убийце Филоктета.
Гипподамия с двумя или тремя десятками спутниц приближаются к Большому Аяксу. Одни потрясают пиками, другие неуклюже пытаются двумя руками поднять тяжелые мечи отцов, мужей или сыновей.
Аякс Теламонид всего лишь мгновение смотрит на Ахиллеса с некоторым даже весельем, затем поднимает свой длинный меч и, одним небрежным ударом отбросив меч и щит Гипподамии, сносит ей голову – как будто срубает сорняк во дворе. Другие женщины, остервеневшие настолько, что уже ничего не боятся, кидаются на двух воинов. Тевкр пускает стрелу за стрелой, целя в глазницы, бедра, колышущиеся груди, а несколькими секундами позже – в спины бегущих. Большой Аякс приканчивает тех, кому недостало ума удрать, – шагает между ними, точно взрослый среди малышни, оставляя за собой трупы.
К этому времени подбегают Ахиллес, Одиссей, Диомед, Нестор, Хромий, Малый Аякс, Антилох и другие, но около сорока женщин уже мертвы или умирают на алой земле, залитой алой кровью. Слышны мучительные вскрики. Остальные женщины бегут к Дыре.
– Во имя Аида, что это было? – говорит Одиссей, приближаясь к Большому Аяксу меж разбросанными телами, лежащими в изящных и не очень, но совершенно знакомых Одиссею позах, свидетельствующих о насильственной смерти.
Сын Теламона ухмыляется. Его лицо перепачкано, меч и доспехи залиты кровью.
– Не в первый раз убиваю женщин, – сообщает великан. – Но клянусь богами, впервые с таким удовольствием.
Из-за спин товарищей выходит, прихрамывая, Фесторид Калхас – верховный птицегадатель.
– Это нехорошо, – изрекает он. – Дурно это. Очень дурно.
– Заткнись, – обрывает его Ахиллес.
И глядит из-под ладони на Дыру, в которой как раз исчезают последние женщины; впрочем, вместо них оттуда появляется маленькая группа более крупных фигур.
– А это еще что? – спрашивает сын Пелея и богини Фетиды. – На кентавров похоже. Может, мой старый наставник и друг Хирон явился нам на подмогу?
– Нет, не кентавры, – отзывается зоркий и сообразительный Одиссей. – Другие женщины. Верхом.
–Верхом? – переспрашивает Нестор, щуря старческие глаза. – Не в колесницах?
– На лошадях, словно всадники из древних времен, – говорит Диомед; теперь он тоже их разглядел.
В нынешние времена никто не ездит верхом, коней запрягают в колесницы. Хотя однажды – еще до перемирия – Одиссей и Диомед во время ночной вылазки спаслись из пробуждающегося троянского стана, ускакав без седла на распряженных колесничных конях.
– Амазонки, – говорит Ахиллес.