Они вышли на широкий луг перед последним кольцом леса. Харман чувствовал, что устал и напуган. Устал от постоянных попыток решить, что правильно. Кто он такой? По какому праву уничтожил лазарет, возможно, выпустил на волю Просперо, а теперь поучает других, что им надо создавать семьи и объединяться для самозащиты? Что он знает – девяностодевятилетний Харман, растративший почти всю жизнь и не научившийся мудрости?
Его пугала не столько смерть (хотя все они впервые за полтора тысячелетия вновь испытывали этот страх), сколько перемены, виновником которых он стал. И ответственность.
«Верно ли мы поступили, позволив Аде забеременеть?» В новом мире они решили, что правильно будет – даже невзирая на тяготы и неопределенность – завести семью, хотя им трудно было даже думать о том, чтобы родить больше чем одного ребенка. В полуторатысячелетнее правление постлюдей женщинам старого образца разрешалось иметь лишь одного ребенка. Аде и Харману трудно было свыкнуться с мыслью, что они могут родить нескольких детей, если захотят и биология позволит. Не нужно записываться в очередь, не нужно ждать, когда сервиторы доставят подтверждение от постлюдей. С другой стороны, они не знали, может ли человек завести более чем одного ребенка. Допустят ли это их измененная генетика и нанопрограммы?
Они решили завести ребенка сейчас, пока Аде еще нет тридцати, надеясь показать другим, не только в Ардис-холле, но и в остальных уцелевших общинах у факс-узлов, что это такое – семья, где есть отец.
Все это пугало Хармана. Пугало, хотя он и не сомневался в своей правоте. Во-первых, переживут ли мать и дитя роды вне лазарета? Никто из ныне живущих людей старого образца не видел, как появляется на свет ребенок. Рождение, как и смерть, происходило на э-кольце, куда факсировали в одиночку. И подобно восстановлению после тяжелой травмы или преждевременной смерти, как это было с Даэманом, когда того съел аллозавр, роды считались травматическим событием и полностью стирались из памяти. Женщина помнила о родах в лазарете не больше младенца.
Сервитор сообщал, что настало время, женщина факсировала на небо и возвращалась через два дня, стройная и здоровая. В следующие месяцы о малыше заботились исключительно сервиторы. Матери обычно поддерживали связь с детьми, но почти не участвовали в их воспитании. Мужчины до Падения даже не подозревали о своем отцовстве, ибо между половым актом и рождением ребенка подчас проходили годы, а то и десятилетия.
И вот сейчас, когда Харман и другие читали в книгах о древнем обычае деторождения, процесс казался невероятно опасным и варварским, даже если происходил в больнице (примитивной версии лазарета) под присмотром профессионалов, а ведь на Земле не осталось людей, хотя бы видевших рождение ребенка.
Кроме Одиссея. Грек однажды признался, что в прошлой жизни – той невероятной жизни, полной кровопролитных сражений, которую показывали туринские пелены, – хотя бы частично видел процесс рождения детей, в том числе своего сына Телемаха. Теперь Одиссей был повитухой Ардис-холла.
В новом мире, где не было врачей – никто не знал, как лечить даже простейшие травмы или проблемы с сердцем, – Одиссей-Никто стал верховным целителем. Он умел ставить компрессы, зашивать раны, вправлять переломы. В своих почти десятилетних странствиях через пространство и время после бегства от некой особы по имени Цирцея он усвоил некоторые современные познания в области медицины – например, что надо помыть руки и нож, прежде чем резать по живому.
Девять месяцев назад Одиссей рассчитывал пробыть в Ардис-холле всего две-три недели. Теперь, соберись он уходить, его бы наверняка скрутили и связали, лишь бы удержать при себе столь опытного наставника, умеющего делать оружие, охотиться, свежевать дичь, готовить еду на костре, ковать металл, шить одежду, программировать соньер, лечить, перевязывать раны… или помочь малышу появиться в мир.
Они уже видели луг за краем леса. Тучи наползли на кольца, надвигалась кромешная тьма.
– Я хотел сегодня увидеться с Даэманом… – начал Никто.
Это было последнее, что он успел сказать.
Войниксы спрыгнули на них с деревьев бесшумно, словно огромные пауки. Их было не меньше дюжины, и все до единого выпустили убийственные лезвия.