Три вспышки подряд позволили увидеть все до мелочей. Тел как таковых по-прежнему не было, но на двадцатифутовой столешнице красного дерева громоздилась почти до потолка пирамида из черепов. Десятки пустых глазниц смотрели на Даэмана. Костяная белизна казалась послеобразом на сетчатке после яркой молнии.
Даэман опустил арбалет, защелкнул предохранитель и подошел ближе. Все в комнате было залито кровью, за исключением девственно-чистого стола. Перед скалящимися черепами, точно по линии верхнего, лежала аккуратно расправленная старая туринская пелена.
Даэман встал на стул, на котором обычно сидел за маминым столом, и наступил на столешницу, так что верхний череп оказался у него перед глазами. Во вспышках уходящей грозы он видел, что остальные черепа добела очищены от кожи и мяса, но только не верхний. На макушке и на затылке вились несколько рыжих прядей.
Такие волосы были у самого Даэмана. И еще – у его матери.
Он спрыгнул со стола, распахнул стеклянную дверь, неверными шагами вышел на террасу, перегнулся через перила и сблевал в красный зрачок лавового кратера пятьюдесятью милями ниже. Потом его снова вывернуло, и еще, и еще, и потом еще несколько раз, хотя в животе уже ничего не осталось. Наконец он повернулся, уронил тяжелый арбалет, умылся и прополоскал рот над медным тазом, подвешенным на декоративных цепях в качестве птичьей купальни, после чего рухнул на пол, спиной к бамбуковым перилам, и безучастно уставился в комнату через открытые стеклянные створки.
Молнии полыхали все реже, однако алое зарево кратера озаряло затылки бесчисленных черепов. И рыжие прядки.
Девятью месяцами ранее Даэман разрыдался бы, как тридцатисемилетний ребенок, каким он тогда был. Теперь, хотя желудок обжигала боль, а в груди сжимался черный кулак ярости, он пытался размышлять трезво.
В том, кто или что подстроило увиденный кошмар, сомнений не было. Войниксы не съедают и не уносят тела жертв. Бойню устроили не войниксы. Нет, это послание Даэману, и лишь одно из порождений тьмы могло его оставить. Всех в башне убили, разделали, как рыбу, а черепа сложили, словно белые кокосовые орехи, с единственной целью – передать это послание. Судя по запаху свежей крови, все произошло считаные часы назад.
Даэман встал на четвереньки, потом на ноги – просто потому, что не хотел больше пачкать ладони о кровь на террасе, – вернулся в комнату, обогнул длинный стол, взобрался на него и снял материнский череп. Руки тряслись. Плакать совсем не хотелось.
Люди лишь недавно узнали, как погребать своих мертвецов. За последние восемь месяцев в Ардис-холле скончались семеро: шестерых убили войниксы, а еще одну девушку за ночь унесла таинственная лихорадка. Даэман не знал, могут ли люди старого образца заражаться болезнями.
«Забрать ее отсюда? Провести какую-нибудь погребальную службу у стены, на месте, которое Харман и Никто выбрали для нашего кладбища?»
Нет. В мире, полном факс-узлов, Марина более всего была привязана к этому дому в Парижском Кратере.
«Но я не могу оставить ее среди других черепов», – думал Даэман, ощущая, как невыразимые чувства прокатываются волна за волной. Где-то среди них лежит мерзавец Гоман.
Даэман отнес череп обратно на террасу. Ливень хлестал еще сильнее, а вот ветер поутих. Целую минуту Даэман стоял у перил, чтобы струи стекали по лицу и омывали без того чистый череп. Затем бросил череп и следил за его долгим падением, пока крохотная белая точка не исчезла на фоне багрового ока.
Он поднял арбалет и пошел назад, через столовую, общую гостиную, прихожую, коридор…
Тут Даэман застыл. Не потому, что услышал какой-то звук: дождь барабанил так, что даже аллозавр незаметно подкрался бы среди такого шума. Нет, Даэман понял: он что-то забыл.
Что?
Он вернулся в столовую, избегая смотреть в укоризненно глядящие глазницы. «Что я мог сделать?» – безмолвно спросил он. И черепа беззвучно отозвались:Умереть вместе с нами. Даэман схватил туринскую пелену.
Убийца оставил ее не случайно. Только она и стол во всем домкомплексе не были запачканы кровью. Даэман засунул ее в карман куртки и вышел.
На лестнице к эспланаде было темно, на нижних пятнадцати этажах – еще темнее. Даэман даже не поднял арбалета. Еслион подкарауливает во мраке, так тому и быть. Еще неизвестно, чья возьмет, когда человек пустит в ход когти, зубы и бешеную ярость.
Никто его не подкарауливал.
Даэман прошел полпути до факс-павильона, шагая посередине бульвара под проливным дождем, когда за спиной раздались грохот и треск.
Он повернулся, упал на одно колено и вскинул к плечу тяжелый арбалет. Это неего звук. Он передвигается бесшумно на перепончатых лапах с кривыми желтыми когтями.