Ферман – добровольный санитар лазарета, просиглировавший больше медицинских книг, чем Харман, задумчиво поднял голову (он точил пилу и мясницкий нож на случай, если они все же решат ампутировать руку).
– Насчет руки скоро придется решать, – тихо сказал он и снова сосредоточился на точильном камне.
Ханна повернулась к Петиру:
– Я слышала, по дороге, когда ты его нес, он несколько раз начинал бормотать. Ты хоть что-нибудь разобрал?
– Почти ничего. Кажется, это был язык, на котором другой Одиссей говорил в туринской драме…
– Греческий, – вставил Харман.
– Не важно, – сказал Петир. – Какие-то слова были по-английски, но тоже без особого смысла.
– Какие слова? – спросила Ханна.
– Что-то про ворота. И потом «колы бей»… Вроде бы. Он бормотал невнятно, я пыхтел, часовые на стене кричали… Мы как раз подходили к северным воротам. Наверно, он хотел сказать – если не откроют, ломайте ворота колами.
– Ерунда какая-то, – сказала Ханна.
– Он уже проваливался в кому.
– Возможно, – произнес Харман.
Он вышел из лазарета вместе с Адой, которая по-прежнему держала его за локоть, и принялся расхаживать по просторному дому.
Примерно пятьдесят из четырехсот обителей Ардиса ужинали в главной столовой.
– Тебе надо есть. – Харман погладил Аду по животу.
– А ты проголодался?
– Нет еще.
От свежих ран в больной ноге его немного мутило. А может, из-за того, что мысленно он по-прежнему видел умирающего Одиссея.
– Ханна будет очень горевать, – шепнула Ада.
Харман рассеянно кивнул. Его грызла какая-то подспудная мысль, и он пытался дать ей дозреть.
Они прошли через бывшую бальную залу. Здесь десятки людей трудились за длинными столами: прилаживали перья и бронзовые наконечники к деревянным стрелам, мастерили копья, гнули охотничьи луки. Многие кивали Аде и Харману. Харман пошел в жаркую пристройку-кузницу, где трое мужчин и две женщины ковали бронзовые мечи и лезвия для ножей, а затем точили их на больших камнях. «К утру, – подумал Харман, – когда принесут расплавленный металл после ночной плавки, здесь будет нестерпимо душно». Он задержался, чтобы коснуться почти готового меча: оставалось лишь обтянуть рукоятку кожей.
«Какая грубая работа, – думал он. – Невозможно грубая не только в сравнении с Цирцеиным мечом, откуда бы он ни взялся, но даже с оружием из старой туринской драмы. И как горько, что первыми предметами, которые мы, люди старого образца, отлили и выковали за два с лишним тысячелетия, стало это грубое оружие, для которого снова пришло время».
В кузницу вбежал Реман – видимо, спешил с вестями в дом.
– Что случилось? – спросила Ада.
– Войниксы, – ответил Реман. Одежда у него была мокрая от дождя, в бороде блестели сосульки. Совсем недавно, покончив с работой на кухне, он ушел дежурить на стену. – Уйма войниксов. Ни разу столько не видел.
– Уже вышли из леса? – спросил Харман.
– Пока собираются под деревьями. Но их там сотни.
На всех дозорных башнях загудели колокола. Тревога. Если бы войниксы перешли в наступление, звучали бы охотничьи рога.
Столовая быстро пустела; люди одевались на бегу, хватали оружие и спешили занять боевые позиции на стене, во дворе, у торцевой стены, в дверях, окнах и на балконах дома.
Харман не двигался. Поток бегущих людей огибал его, словно камень посреди реки.
– Харман? – шепнула Ада.
Он повел ее против течения – назад, в лазарет, туда, где умирал Никто. Ханна уже оделась и нашла копье, но все никак не могла уйти. Петир как раз выходил, но вернулся, когда Харман и Ада приблизились к залитой кровью койке.
– Он не сказал «колы бей», – прошептал Харман. – Он сказал «колыбель». Колыбель на Золотых Воротах.
И тут на башнях затрубили рога.
Даэман понимал, что должен немедленно факсировать в Ардис и рассказать об увиденном, пусть даже милю с четвертью от огороженного факс-узла придется идти в темноте. Понимал, что должен, но не мог. Не был готов вернуться.
Он факсировал в безымянное место, которое нечаянно обнаружил полгода назад, помогая друзьям составлять подробную карту всех четырехсот девяти известных факс-узлов, когда обитатели Ардиса искали связи с уцелевшими жителями планеты, а заодно проверяли новые направления. Здесь было жарко и много солнца. Павильон стоял на холме под пальмами, колыхавшимися от морского ветерка. Сразу под холмом начинался пляж – белоснежный полумесяц, опоясывающий лагуну с такой прозрачной водой, что можно было видеть дно у основания рифа. Ни людей старого образца, ни постлюдей тут не было, хотя Даэман и обнаружил над северной частью пляжа заросшие руины города, стоявшего здесь до финального факса.