Ахиллес один с мертвыми. С обрывов у подножия Олимпа дует марсианский ветер, завывает в разбросанных пустых доспехах, треплет окровавленные вымпелы на древках копий, пригвоздивших убитых к алому грунту.
Быстроногий мужеубийца нежно кладет голову Пентесилеи себе на колено, заливаясь слезами при виде того, что сам сотворил. Раны в пронзенной груди уже не кровоточат. Пятью минутами раньше Ахиллес торжествовал победу, восклицая над убитой царицей: «Не знаю, какие богатства наобещал тебе Приам, глупая девчонка, но вот твоя награда! Дикие звери и птицы растерзают твою белую плоть!»
Ахиллес рыдает еще горше, вспоминая о собственных словах. Он не может отвести взгляда от чистого лба и все еще розовых губ. Усилившийся ветер колышет золотые кудри амазонки; Ахиллес смотрит, не дрогнут ли ее ресницы, не откроются ли глаза. Его слезы падают в пыль на ее щеках, и он краем туники отирает грязь с девичьего лица. Ресницы не дрожат. Глаза не открываются. Удар Ахиллеса был таким яростным, что копье пронзило не только амазонку, но и коня.
– Ты должен был взять ее в жены, сын Пелея, а не убить.
Ахиллес поднимает затуманенный слезами взор. Перед ним, против солнца, стоит знакомая фигура.
– Паллада Афина, богиня… – начинает мужеубийца и тут же давится словами.
Средь сонма олимпийцев у него нет врага злее Афины. Это она вошла к нему в шатер восемь месяцев назад и убила его лучшего друга Патрокла, это ее он больше всего хотел убить, когда наносил бессчетные раны другим богам… Однако теперь в душе не осталось ненависти, одна лишь скорбь о Пентесилее.
– Как странно, – говорит богиня, стоя над ним в золотых доспехах; ее длинное копье блестит в закатных лучах. – Двадцать минут назад ты желал бросить ее зверям и птицам. И вот – оплакиваешь.
– Я не любил ее, когда убивал, – с трудом произносит Ахиллес, стирая грязные разводы с прекрасного лица убитой.
– Ты вообще никогда не любил, – говорит Паллада Афина. – По крайней мере, женщин.
– Я делил ложе со многими женщинами, – возражает Ахиллес, не в силах оторвать взгляд от лица Пентесилеи. – Из любви к Брисеиде я отказался сражаться на стороне Агамемнона.
Афина смеется:
– Она была твоей рабыней, о сын Пелея! Все женщины, с которыми ты спал, включая ту, что родила тебе Пирра, которого аргивяне однажды назовут Неоптолемом, были твоими рабынями. Рабынями твоего эго. До нынешнего дня ты никогда нелюбил женщину, быстроногий.
Ахиллес хочет встать и сразиться с бессмертной – как-никак она его худший враг, убийца возлюбленного Патрокла, из-за нее он и повел ахейцев на битву с богами, – но у него нет сил выпустить из объятий мертвую амазонку. Ее копье пролетело мимо цели, но она все равно пронзила ему сердце. Никогда – даже после гибели Патрокла – мужеубийца так не скорбел.
– Почему… сейчас? – рыдает он. – Почему… она?
– Это чары, наложенные на тебя богиней похоти Афродитой, – говорит Афина и не спеша обходит мужеубийцу, поверженного коня и царицу, чтобы герой видел ее, не поворачивая головы. – Это она со своим кровосмесительным братцем Аресом вечно противилась твоим желаниям, сгубила твоих друзей и отняла у тебя всякую радость. Это она восемь месяцев назад убила Патрокла и унесла его тело.
– Но… Я там был… Я видел…
– Ты видел Афродиту в моем обличье, – перебивает Паллада Афина. – Ты сомневаешься, что мы, боги, умеем принимать любой облик? Хочешь, я приму вид Пентесилеи и ты утолишь свою похоть с живым телом, не с мертвым?
Ахиллес в изумлении разевает рот.
– Афродита! – произносит он минуту спустя, словно выплевывает ругательство. – Убью суку.
Афина улыбается:
– Давно пора было совершить сей в высшей степени достойный поступок, о быстроногий мужеубийца. Позволь, я дам тебе кое-что.
Она протягивает ему маленький, украшенный драгоценными камнями кинжал.
По-прежнему обнимая правой рукой Пентесилею, Ахиллес левой принимает подарок.
– Что это?
– Кинжал.
– Сам вижу, что кинжал! – рычит Ахиллес без всякого уважения к богине, третьерожденной среди богов – отпрысков Зевса. – Клянусь Аидом, разве мало мне собственного меча и большого ножа? Забери свою игрушку обратно.
– Этот кинжал особенный, – говорит Афина. – Им можно убить бога.
– Я и с обычным оружием резал их дюжинами.
– Резал, верно, – говорит Паллада. – Но не убивал. Этот клинок для бессмертной плоти – что обычный человеческий меч для вас, жалких смертных.
Ахиллес встает, легко закинув тело Пентесилеи на плечо. Теперь он держит кинжал правой рукой.
– Зачем ты дала его мне, Паллада Афина? Мы враги уже много месяцев. Отчего ты дала мне его сейчас?