Ада знает, что это Троя – Илион, поскольку в прошлое десятилетие сотни раз видела ночные очертания городских зданий и стен. Впрочем, она никогда не видела их с этой точки. Она в полуразрушенной круглой башне, южной стены нет. В нескольких футах от нее сидят в обнимку двое, держа одеяло над догорающим костерком. Ада сразу узнает обоих – Елену и ее мужа Менелая, – но не может понять, отчего они вместе здесь, в городе, смотрят через стену и Скейские ворота на ночную битву. Как тут оказался Менелай и почему он греется под одним одеялом – нет, понимает Ада, под красным воинским плащом – с Еленой? Почти десять лет Ада наблюдала, как Менелай и другие ахейцы сражаются под стенами города, чтобы пробиться внутрь и убить эту самую женщину.
Очевидно, в эту самую минуту ахейцы сражаются под стенами города, чтобы пробиться внутрь.
Ада поворачивает несуществующую голову, чтобы сменить угол зрения – прежние турины такого не позволяли, – и ошеломленно смотрит на Скейские ворота и высокую стену.
«Очень похоже на вчерашний бой здесь, в Ардисе», – думает она и тут же чуть не смеется над неловким сравнением. Здесь вам не двадцатифутовый хлипкий частокол; Илион окружает каменная стена высотой в сто футов, а шириной – в двадцать, с башнями, потернами, бойницами, рвами, рядами заостренных кольев и парапетами. И осаждает его не сотня с чем-то бессловесных войниксов, а десятки тысяч ревущих, изрыгающих проклятия греков; факелы, костры и горящие стрелы озаряют волны наступающих героев на мили вокруг, и каждая волна – отдельное войско со своим царем, осадными лестницами и колесницами, каждое войско ведет свой бой внутри большого сражения. И если в Ардис-холле укрылись четыреста душ, то здешние защитники – с высокой башни видны тысячи лучников и копейщиков на парапетах и ступенях длинной южной стены – охраняют жизнь более чем ста тысяч перепуганных родичей, в том числе жен, дочерей, малолетних сыновей и беспомощных стариков. А вместо единственного беззвучного соньера, парящего над задним двором, здесь носятся дюжины летающих колесниц, каждая заключена в свой энергетический пузырь, откуда божественные наездники мечут зигзаги молний и силовые лучи – кто в город, кто в нападающих.
Ада никогда еще не видела, чтобы столько олимпийских богов лично участвовали в сражении. Даже издали она легко различает Ареса, Афродиту, Артемиду и Аполлона, бьющихся на стороне Трои, в то время как Афина, Гера, Посейдон и менее известные боги поддерживают атакующих ахейцев. Зевса нигде не видно.
«Сколько же всего я пропустила за девять месяцев», – думает Ада.
– Гектор не вышел из покоев возглавить войско, – шепчет Елена, и Ада вновь обращает внимание на странную пару.
Они жмутся друг к другу над костерком на разбитой, продуваемой ветрами площадке, растянув красный плащ над тлеющими углями, чтобы снизу не заметили огонек.
– Трус он, – говорит Менелай.
– Ты же знаешь, что это не так. В нынешней безумной войне не было большего храбреца, чем Гектор, сын Приама. Он горюет.
– О ком? – смеется Менелай. – Себя пожалел? Ибо его часы сочтены.
Он указывает на греков, атакующих Трою со всех сторон.
Елена тоже смотрит за стену:
– Муж мой, ты полагаешь, атака завершится успехом? По-моему, ахейцам не хватает слаженности. И осадных орудий не видно.
Менелай сопит:
– Да, возможно, мой брат и впрямь повел их в атаку слишком поспешно. Но если мы не возьмем город сегодня, значит возьмем завтра. Илион обречен.
– Похоже, ты прав, – шепчет Елена. – Хотя ведь это не новость, верно? Нет, Гектор сокрушается не о себе, мой благородный супруг. Он скорбит об убитом сыне Скамандрии, а еще о том, что прекратилась война с богами – его единственная надежда отомстить.
– Дурацкая затея, – ворчит Менелай. – Боги легко могли уничтожить нас, как похитили наших родных.
– Ты веришь Агамемнону? – шепчет Елена. – Все исчезли?
– Я верю тому, что Посейдон, Афина и Гера сказали Агамемнону. Что боги вернут наши семьи, друзей, рабов и всех остальных, как только мы, ахейцы, сожжем Илион.
– Разве даже бессмертные способны забрать всех людей из нашего мира?
– Значит, способны, – говорит Менелай. – Мой брат не лжет. А боги сказали ему, что это их рук дело, и вот наши города опустели. Я успел потолковать с теми, кто был с братом в плавании. Все наши имения, все дома на Пелопоннесе… Ш-ш-ш! Кто-то идет.
Он встает, разбрасывает угли ногой, толкает Елену в темноту у разбитой стены и замирает у выхода на винтовую лестницу, держа наготове обнаженный клинок.
Слышен шорох сандалий по ступеням.
Человек, которого Ада ни разу не видела – одетый в доспехи и плащ ахейского воина, но только более хилый и кроткий с виду, чем любой из героев туринской драмы, – выходит с лестницы на открытую площадку.