- Ничего страшного, отец. Я в любом случае нашла бы для себя дело. Не могу сидеть сложа руки.
Негромко разговаривая, они полетели вдоль стен, укрывавших от недостойных глаз царство богов. Зевс не отрывал любящих глаз от дочери. Каждый день он видел в Афине свою первую и до сих пор горячо любимую жену Метиду, и все думал: до каких еще страшных ошибок может довести жажда власти? Метида была его вдохновением, его любовью и счастьем. Одной ее улыбки хватало, чтобы развеять все страхи и сомнения. Он до сих пор не смог заставить себя рассказать о ней Афине. И ненавидел себя за то, что сделал с женой и ее нерожденными малышами. Пророчество старух мойр вселило в его сердце такой ужас, что он решил – никогда не допустит, чтобы собственный сын сверг его также, как сам Зевс когда-то сверг Крона.
Уменьшив и поглотив Метиду, Зевс, безумно страдая, все же надеялся, что теперь ему нечего бояться. Но когда Гефест достал младенца из его головы, болевшей так нестерпимо… На миг ему показалось, что пророчество сбудется, несмотря ни на что. Но младенец оказался всего лишь девочкой. С ее хорошенького личика на мир бессмертных с любопытством взирали бесконечно синие, как у Метиды, глаза. Притупившаяся было тоска взыграла в душе Зевса с новой силой, он просто не мог заставить себя находиться рядом с этим странным ребенком. Гера, уже ставшая к тому времени женой громовержца, с яростью отказалась заботиться о девочке – она знала, что муж все еще не перестал любить Метиду, и сердце ее наполнилось ненавистью к маленькой Афине. Заботу о малышке взяли на себя Деметра и Гефест. Как и все молодые боги, девочка росла быстро, и уже вскоре резво бегала по Олимпу. Ее звонкий голос сливался с щебетанием других юных олимпийцев, и однажды Зевс не выдержал. Увидев Афину на прогулке с Гефестом, он неуверенно подошел к дочери. Маленькая богиня долго смотрела на него своими ясными синими глазами, а затем серьезно спросила:
- Это из твоей головы я появилась? Никак не могу разрешить эту загадку – как я могла туда попасть?
С этого дня Афина стала любимицей Зевса. Он проводил с ней все свободное время, мог часами говорить с девочкой, поражаясь ее уму и рассудительности. Гера, придиравшаяся к ней, как и к остальным детям Зевса от других богинь, однажды получила от маленькой Паллады мягкий упрек:
- Почему ты так не любишь меня, царица? Разве я чем-то обидела тебя? Если обидела – скажи, я исправлю свою ошибку. Я не хочу ссориться с тобой, ты мне нравишься.
Гера не нашлась, что ответить. Ни один юный бог не подходил к ней с такими вопросами, обычно маленькие жители Олимпа просто винили во всем ее дурной характер. Но гордая Гера была скорее несчастной, чем злой. И только Афина смогла это уловить. Конечно, царица и после этого не воспылала любовью к Палладе, но больше ее не трогала…
- Полетели домой, Афина.
Зевс с трудом заставил себя отвлечься от воспоминаний, понимая, что они слишком долго летят в молчании. Впереди замаячили титаны. Отец и дочь, бросив последний взгляд в темноту, влетели в ворота.
За ними издалека наблюдал Аид, бесшумно паривший на своем черном, как ночь, коне. Ему ожидание битвы давалось еще тяжелее – если он хочет добиться своего, придется убить кого-то из бессмертных. Но кого? Зевса? Нет. Он хотел лишь проучить брата, свергнуть его, заточить в Тартар на пару сотен лет, но не убивать. Ни на одного из богов Аид не мог поднять руку, хоть это и было необходимо. Какую же ношу он взвалил на себя? Как с ней справиться? Вздохнув, владыка направил своего бессмертного коня к подземному царству. День будет очень сложным.
Войдя в спальню, Аид застал Персефону у окна, из которого открывался вид на цветущие поля асфоделей. Услышав шаги мужа, богиня обернулась, скользнув по нему отсутствующим взглядом.
- Может, ты передумаешь? – запнувшись, спросила она. – Не будешь нападать на Олимп? Зачем нам это, Аид? Разве мы с тобой не счастливы здесь, в нашем доме?
- Если я передумаю, мои же подданные свергнут меня и сделают все сами, - угрюмо ответил Аид. – Эврипион так и рвется к власти, нельзя давать слабину. Лучше уж пусть все пройдет под моим надзором.
Персефона тяжело вздохнула и закрыла глаза. На ее нежных щеках заблестели слезы. Бог, смягчившись, подошел к жене.