— Я уже дрожу от страха, — ответил я.
— Посмотрим. — Он кивнул и пошел в раздевалку.
Голубев молчал, отдыхая у бортика, но я видел, он отчаянно пытался понять, как это я веду первенство республики после двух дисциплин, обойдя в фехтовании двукратного чемпиона и почти не отдав ему очков в воде.
Вечером я записал результаты в тетрадь, положил ее под подушку. За окном виднелся двор спорткомплекса, фонари сияли сквозь редкий снег. Заводские корпуса ГАЗа с огнями ночной смены. Дягилев спал на соседней койке.
Никитин зашел перед отбоем, проверил, все ли готово к утру.
— Завтра конкур, на ипподроме. Подъем в семь, автобус в полвосьмого, жеребьевка лошадей на месте, за двадцать минут до твоего старта. — Он остановился в дверях. — Первый день ты идешь хорошо. Не считай себя победителем. Спи. Посмотрим какая тебе завтра выпадет лошадь.
Он погасил свет и вышел.
Я еще немного полежал, не зажигая лампы, слушая, как за стеной гудит завод и как в коридоре изредка хлопают двери. Приезжие команды расходились по номерам после первого дня.
Дягилев ровно дышал на своей койке. Я встал, сходил в умывальную в конце коридора, сполоснул лицо холодной водой, размял плечи и руку, нывшую после фехтовального дня.
Кисть после восьми боев на шпаге очень усталв. Вернулся и лег.
Заснул не сразу. Не от волнения, а от того, что тело еще гудело после тяжелого дня, и давало заснуть.
Я лежал, прокручивая в голове завтрашний конкур, перебирая препятствия, которых еще не видел и лошадь, которую еще не знал. С этим и заснул.
Подъем в семь, по будильнику. Никитин постучал в дверь номера, проверяя, что я встал.
Завтрак в столовой комплекса в полвосьмого: каша на воде, сосиски, чай и хлеб. Никитин ел сосредоточенно, не глядя по сторонам, я ел так же. Перед соревнованиями он не вел лишних разговоров, берег мою и свою голову.
В полвосьмого автобус оргкомитета повез пятиборцев на ипподром. Конкур проводили не при спорткомплексе «Торпедо», а отдельно, при городском ипподроме Горького, в другом конце Автозаводского района.
Автобус шел минут двадцать пять по морозному городу, мимо заводских корпусов ГАЗа, по укатанному снегу. Февральское утро стояло серое, низкое, с северным холодом, что в Горьком крепче пензенского.
Ипподром представлял из себя старое хозяйство, с деревянными трибунами под снегом, с конюшнями вдоль дальней стороны, с крытым манежем для зимней работы.
В манеже проводили конкур, в длинном помещении под высокой крышей, с песчано-опилочным грунтом, выровненным граблями с утра. С бревенчатыми стенами и высокими пыльными окнами под потолком, сквозь которые падал серый зимний свет.
Знакомый запах конюшни, конский пот, кожа сбруи, нашатырь, теплый навоз и сухой овес из кормушек. После хлорки и кафеля вчерашнего бассейна этот запах как из другого мира.
Жеребьевка лошадей прошла за час до старта, в дежурке при конюшне. Главный судья по конкуру, женщина средних лет в синем тренировочном костюме, с папкой, разложила на столе свернутые бумажки с кличками и номерами денников.
Участники подходили по стартовому порядку. Я подошел одним из первых.
Развернул бумажку. «Беркут. Денник 9».
Я пошел по проходу к денникам. Пожилой конюх ипподрома, в стеганке и валенках, с лицом и руками человека, прожившего всю жизнь с лошадьми, водил участников вдоль стойл, показывал, у кого какая лошадь.
— Беркут, девятый, — сказал он, когда я подошел. — Вон тот, темно-гнедой. Буденновец, девять лет.
Я остановился у решетки девятого денника.
Конь стоял боком, высокий, в холке выше Зефирки и Граната, под метр семьдесят. Темно-гнедой, почти вороной по корпусу, с черными гривой и хвостом.
Сухая голова, длинная мускулистая шея, мощное косое плечо. Буденновская порода, рослая, сильная, выведенная под кавалерию, с горячим и своевольным характером.
Он повел на меня одним глазом, не поворачивая головы, и переступил задней ногой, резко и нетерпеливо.
— Какой он? — спросил я конюха.
Конюх пожевал губами под седыми усами.
— Беркут-то? — Он помолчал, подбирая слова, не желая напугать или обмануть меня. — Конь сильный. Прыгучий. Барьеры берет высоко, с запасом, на нем хоть на метр шестьдесят иди, все возьмет. Но горячий и заводной. Он не как иные, не упрямится, не встает. Наоборот, вперед рвется, торопится, любит сам набрать ход и нести. С ним беда не в том, что не пойдет, а в том, что понесет быстрее, чем надо. Может не послушать руку, на повороте или на сложном препятствии вынесет тебя не туда. Его не гнать надо, а сдерживать. Кто на нем рвет вперед, тот может вылететь из седла. Кто сумеет придержать, успокоить и повести в своем темпе, тот получит золото.