— Туше Громов. Четыре-четыре.
Решающий укол дался тяжелее всего боя. Оба вымотались одинаково.
Три минуты боя на шпаге при плотном контакте клинков требуют не меньше сил, чем короткая дистанция в беге, судья дважды останавливал часы, давая секундную паузу на восстановление хвата, как позволяли правила при потере контакта клинков.
Гелашвили пошел в атаку первым, длинной серией кистевых движений, тем самым приемом, каким взял третий и четвертый уколы. На этот раз не поддался на обманное начало серии, дождался настоящего перевода.
Встретил клинок соперника прямым уколом в открывшуюся грудь на встречном движении, без отступления, теряя долю секунды дистанции ради выигрыша во времени реакции.
— Двойной туше, — объявил судья, глядя на обе загоревшиеся лампочки одновременно. — По правилам шпаги засчитывается обоим. Пять-четыре, Громов.
Бой закончился. Я снял маску, дыхание сбилось сильнее обычного, ладонь на рукояти шпаги вспотела через перчатку.
Гелашвили снял маску следом, подошел, протянул руку без улыбки, но и без досады во взгляде, просто оценивающе, как оценивает соперника всякий, прошедший серьезную школу.
— Сильно работаешь, — сказал он коротко, по-русски с легким акцентом, растягивая гласные чуть дольше привычного московского говора. — Ты не смотришь, ты чувствуешь клинок.
— Ты тоже, — ответил я, пожимая руку. — Первые два укола взял на том же самом как будто дыхание почувствовал.
Гелашвили усмехнулся, кивнул и отошел к своему тренеру. Кикнадзе повел ученика к скамье у бортика для разбора боя, начавшегося, судя по первым фразам, с точного восстановления каждого обмена клинками, будто тренер прокручивал в памяти пленку с точностью судейского протокола.
Остальные бои группы прошли ровнее, без той плотности борьбы, что выдал первый поединок. Одного москвича я взял пять-один, второго пять-два.
Ленинградец сопротивлялся дольше, свел до четыре-четыре, потом отдал пятый укол на длинной атаке, не рассчитал дистанцию под конец боя, когда усталость сказалась на скорости реакции. Эстонец сдался легко, три-пять в мою пользу, без борьбы, будто берег силы для следующего дня программы.
Общий счет группы вывел меня на первое место. Пять побед из пяти, но именно бой с Гелашвили дался тяжелее прочих четырех вместе взятых. Судья-секретарь, заполняет протокол, отдельно отметил счет пять-четыре как самый плотный результат дня среди всех групп первого эшелона.
Глава 11
Дальше больше
После обеда по программе мы сошли в тир при главном корпусе.
Десять огневых позиций, дистанция двадцать пять метров, разметка по полу через каждые пять метров. Судейская бригада разложила по столам зачетные карточки, оружейник в сером халате начал выдавать винтовки под роспись в толстом гроссбухе, сверяя номер на прикладе с номером в списке участников.
Мне досталась ТОЗ-восьмая, привычная модель, не венгерская чужая, как в Будапеште, что сразу упростило пристрелку. Я разложился на мате, выложил локти на доску упора, захлестнул ремень на левом предплечье.
Приклад лег в плечо ровно, без нужды подгонять посадку под чужую длину.
Пять пробных выстрелов ушли в десятку почти без разброса. Судья с зрительной трубой у стола объявил результат пристрелки, кивнул и отметил в карточке готовность к зачетной серии.
На соседней позиции разложился москвич из спортивного интерната, тот самый, что после первого дня держался в лидерах общего зачета по сумме фехтования и уступал только по мелочи. Разложился быстро, деловито, без единого лишнего движения, будто уже отстрелял этот старт десяток раз во сне и теперь только повторял заученное.
С его позиции доносился ровный, почти механический ритм: выстрел, перезарядка, пауза, снова выстрел. Без сучка и задоринки, звук человека, для которого стрельба стала не искусством, а отлаженным производством.
Я начал первую серию под этот чужой метроном, невольно подстраиваясь под чужой темп, что сразу отозвалось в дыхании. Задержка вышла короче нужной, спуск дернул чуть раньше момента прохода мушки через центр.
Первый выстрел серии ушел в девятку, не в десятку, как рассчитывал по внутреннему ощущению перед стартом. Второй та же девятка, тем же путем, торопливость, скопированная от соседа, а не собственный расчет.
Я заставил себя остановиться после второго выстрела, хотя часы серии тикали, три минуты не резина. Опустил винтовку на упор, не разряжая, дал секунду, чтобы сбросить чужой ритм и вернуться к собственному.