Тому самому счету между ударами сердца, которому учил Митрич еще в Громовке, задолго до всякого Харченко и Подольска. Поднял винтовку заново, третий выстрел провел на своем дыхании, не на чужом. Сразу попал в десятку.
Четвертый и пятый легли туда же, в центр, тем же спокойным темпом. Первая серия сорок девять из пятидесяти, несмотря на два потерянных вначале.
Вторая серия прошла ровнее. Сосед из интерната закончил свою программу быстрее и умолк, тишина в тире вернулась привычная, без чужого метронома, сбивающего с толку. Сорок восемь.
Третья серия принесла неожиданное препятствие иного рода. С трибуны за судейским столом донесся звук передвигаемых стульев, готовили места для представителей союзной федерации, приехавших посмотреть на юниоров вживую, а не по протоколам.
Шум длился недолго, секунд десять, но пришелся ровно на момент прицеливания перед третьим выстрелом серии. Я не позволил постороннему звуку прорваться в счет дыхания.
Использовал тот же прием, что выручил в Кузнецке против стука соседского затвора, не ждать тишины, а стрелять на проходе мушки через центр, не на удержании. Десятка, несмотря на скрип стульев за спиной.
Четвертая серия завершилась без происшествий, сорок восемь ровно. Итоговая сумма сто девяносто три из двухсот, личный рекорд для казенного оружия на союзном старте.
Даже выше, чем показал в Будапеште на чужой винтовке, и выше, чем ожидал сам, судя по тому, как долго стоял у мишени, прежде чем судья-секретарь окликнул сдавать оружие.
Никитин у выхода из тира взял карточку, прочитал цифру, кивнул один раз, без улыбки, но с тем выражением, каким отмечал только действительно важные результаты.
— Сто девяносто три серьезная цифра для союзного старта, — сказал он. — Я заметил, что начало серии у тебя вышло дерганое, ты торопился за соседом. Заметил сам или это для тебя новость?
— Сам заметил. Сбился на чужой ритм.
— Хорошо, что заметил вовремя, не после финиша.
Асхат Сериков занял позицию номер шесть в другой смене, через два часа после обеда. Оружейник, выдавая винтовку, задержал взгляд на его руках, крепких, с загрубевшей кожей, но без той мозоли на указательном пальце. Она нарабатывается годами регулярной стрельбы со спускового крючка спортивного образца, а не охотничьего ружья или армейской трехлинейки, к которым тот привык с малых лет на кружке ДОСААФ.
Он неловко разложился на мате, локти встали шире положенного. Судья у позиции подошел, поправил стойку, показал жестом, как захлестывать ремень на предплечье.
Прежде Асхат стрелял без ремня вовсе, с одной лишь опорой корпуса, как учили в кружке при совхозном клубе, где о спортивных упорах для стрельбы лежа никто толком не знал.
Пробные выстрелы легли разбросанно — восьмерка, семерка, снова восьмерка. Ствол чужой винтовки бил иначе, чем родная, с приклада которой пришлось снять мушку, разбитую годами использования дедом, а потом самим Асхатом на охоте за сурками в степи под Талды-Курганом.
Судья подсказал поправку по целику, третий пробный лег ближе к центру, но легче от этого не стало. Рука, привыкшая к весу и балансу старой винтовки, все равно норовила довернуть ствол так, как довернула бы старую, знакомую винтовку по весу с детства, и промахивалась мимо непривычного равновесия чужого оружия.
Первая зачетная серия началась с осечки не по вине патрона, а по вине самого стрелка. Он потянул спуск раньше, чем прицел успокоился.
Выстрел ушел за пределы всех кругов мишени, ноль очков туда, где у прочих участников редко случалось хуже семерки. Асхат не показал досады, только на долю секунды прикрыл глаза, прежде чем перезарядить затвор.
Второй выстрел серии тоже ушел плохо, семерка на самом краю круга. Тренер, которого не было рядом, чтобы сказать хоть слово, отсутствовал так остро, что Асхат впервые за всю поездку в Подольск ощутил разницу между собой и остальными участниками смены.
У каждого за спиной стоял кто-то в тренировочном костюме федерации, кто-то, кто мог тронуть за плечо между выстрелами и сказать простые слова про дыхание. У него за спиной стоял только судья, безразличный к результату конкретного стрелка.
Тишина тира, обжигающая незнакомой звукоизоляцией стен, была совсем не похожа на подвал в Талды-Кургане, где стены гудели от каждого выстрела соседа по кружку.
Третий выстрел серии Асхат сделал иначе. Не по науке, которой не знал, а по собственному чувству.
Задержал дыхание, как задерживал его перед выстрелом по сурку, когда зверек застывал столбиком у норы на долю секунды и эта доля секунды решала все, будет добыча или нет. Девятка, ближе к центру, чем весь предыдущий разброс.