Я помолчал, глядя на кубок у ног.
— Значит, до сентября плотная работа по стрельбе и фехтованию?
— До сентября и дальше, — подтвердил Никитин. — Расписание перестрою уже на этой неделе, добавлю дополнительные часы у Харченко, дополнительные бои у Льва Борисовича против взрослых разрядников, не юниоров. Конкур и плавание держим на достигнутом уровне, там проседать нельзя, но упор сейчас на два вида, где у тебя абсолютное преимущество перед сверстниками по всей стране.
Достал из папки чистый лист, разлиновал его от руки, начал набрасывать структуру плана до конца года, с пометками по неделям, контрольными прикидками, датой осеннего чемпионата обществ.
— Возьми, перепиши в свою тетрадь вечером, сверь числа, — сказал он, протягивая лист. — Я в таких делах предпочитаю, чтобы спортсмен помнил план не с моих слов, а по собственной записи, тогда крепче держится в голове.
Взял лист, спрятал в карман куртки, рядом с грамотой, которую по-прежнему держал на коленях.
— Значит, есть шанс, — сказал ч, скорее себе, чем Никитину.
— Есть шанс, — подтвердил тот, впервые за разговор без прежней сухости в голосе, с чем-то похожим на сдержанное удовлетворение человека, наконец разложившего сложную партию по ходам наперед. — Маленький, но настоящий. Забирай кубок, пошли ужинать, завтра рано вставать, обратный поезд в восемь утра.
Глава 13
Инстанции
Через неделю после Подольска пришел конверт из Москвы, на бланке всесоюзной федерации современного пятиборья, с угловым штампом и исходящим номером, отпечатанным на машинке через новую ленту. Буквы четкие, не то что на объявлениях в ПТУ.
Дежурная по этажу отдала конверт лично в руки, не через ячейку, сказала, что почтальон отдельно подчеркнул важность отправления, показал печать.
Вскрыл в комнате, при Лебедеве, тот сидел за столом, готовил конспект по материаловедению, покосился с любопытством, но спрашивать не стал, дождался, пока сам не расскажу.
Письмо оказалось короче, чем ожидал, на полстраницы машинописного текста, подписанное заместителем председателя федерации. Суть сводилась к одному абзацу.
Результаты первенства СССР среди юниоров приняты к сведению, кандидатура рассмотрена, но включение в список резерва олимпийской сборной возможно только по представлению спортивного общества союзного значения. Прикрепление через областной спорткомитет РСФСР для этой процедуры не подходит, требуется официальный перевод в одно из ведомственных обществ — ЦСКА, «Динамо», «Труд» или «Буревестник».
Отнес письмо Никитину в тот же вечер, после тренировки у Льва Борисовича. Тот прочитал, отложил на стол, снял очки, потер переносицу, привычный жест перед долгим разговором.
— Ну вот, — сказал он. — Началось.
— Что началось?
— Бюрократия началась, вот что. Ты показал себя на союзном первенстве, взял общий зачет, выполнил мастера спорта раньше срока, а система тебе талдычит не про результат, а про то, за каким ведомством ты числишься на бумаге. Спортивное общество союзного значения, видишь ли, требуется. Область у них, значит, не считается.
— То есть надо просто перевестись куда-то?
— Просто, — Никитин усмехнулся без всякого веселья в голосе. — Ты хоть представляешь, что такое «просто перевестись» в советской системе спорта? Это не заявление написать. Это личное дело перекладывать из одной папки в другую, а эти папки смотрит десяток людей, каждый из которых считает своим долгом сначала уточнить, а зачем это нужно, кто разрешил, по какому основанию.
Он отставил письмо, побарабанил пальцами по столу.
— Ладно. Схема понятна, только исполнение займет время, которого у нас не так много. Продолжай тренироваться, как будто письма не было. Систему я беру на себя, тебе система пока не по зубам, а вот стрельба и фехтование как раз твое, ими и занимайся.
На следующий день, во вторник, была фехтовальная тренировка у Льва Борисовича, обычная, три часа, работа против взрослых разрядников, приглашенных специально по договоренности с обществом «Труд».
Один из них, кряжистый мужчина лет тридцати, судя по нашивке из заводской команды, фехтовал грубо и жестко, наваливался весом там, где у юниоров хватало только на технику. Я взял у него два боя из трех, третий отдал, не рассчитав дистанцию под чужой вес атаки.
Лев Борисович после тренировки заметил вскользь, без нравоучений: