Присутствие комиссии сказалось на молодом, но уже опытном спортсмене сильнее, чем на мне, юниоре, для которого подобное давление было внове точно так же, как и все прочее на союзном уровне.
Итоговая сумма Федотова по стрельбе получилась тридцать девять из пятидесяти. Заметно ниже привычного для спортсмена его класса результата, судя по недовольному выражению лица тренера общества «Динамо», отошедшего от позиции после оглашения цифры.
Моя сумма вышла на сто девяносто один балл из двухсот по четырем сериям. Результат чуть скромнее подольского личного рекорда, но достаточный, чтобы полностью перевернуть расклад по сумме четырех видов программы.
Бег решающего значения уже не имел. Разрыв, набранный на стрельбе, оказался настолько велик, что даже уверенная победа Федотова на последней дистанции не помогла ему вернуть прежнее лидерство.
Дистанцию я прошел ровно, без провалов, отдав сопернику ожидаемые секунды на финише. Все равно общий зачет по сумме пяти видов вывел меня на первое место.
Представители союзной федерации, стоявшие у финишной черты с блокнотами, о чем-то коротко переговорили между собой. Один из них сделал пометку, не отрывая взгляда от протокола.
После церемонии награждения, скромной, без прежней торжественности юниорских стартов, просто вручение грамот у стола судейской коллегии, Федотов сам подошел ко мне. Протянул руку, без всякой досады в лице, с той сдержанной невозмутимостью, что отличает людей, давно привыкших и к победам, и к поражениям как к рабочему материалу, а не поводу для эмоций.
— Стрельба у тебя серьезная, — сказал он, разглядывая протокол через мое плечо. — Слышал про Подольск, думал, преувеличивают. Оказалось, ничуть…
— Фехтование у тебя сильнее, — ответил я, пожимая руку. — Три года интерната не наверстать за один сезон.
— Уж ты наверстаешь, — Федотов усмехнулся коротко, без насмешки в голосе. — У тебя вон стрельба непонятно откуда взялась такая, не через интернат же. Значит, характер есть, а характер важнее школы. Ее еще можно успеть добрать, если захочешь.
Он отошел к своему тренеру, тот что-то сказал ему тихо, кивнув в сторону представителей федерации, все еще стоявших у финишной черты с блокнотами.
Никитин у выхода из зала взял протокол, прочитал, аккуратно сложил вчетверо, спрятал во внутренний карман, туда же, где еще недавно лежало письмо федерации, начавшее всю эту бюрократическую канитель месяц назад.
— Первое место на союзном старте обществ, при Федотове в конкурентах, — сказал он, застегивая пальто. — Хороший результат. Теперь у комиссии, что стояла на трибуне, есть повод записать твою фамилию не карандашом, а чернилами.
Учебно-тренировочные сборы кандидатов резервного состава назначили на ноябрь, в Москве, на закрытой базе ЦСКА. Не той спортивной школе, где готовили юниоров, а во взрослом комплексе, куда съезжались уже состоявшиеся спортсмены, члены сборной и первый эшелон резерва.
Дорога заняла целый день. Сначала поездом до Москвы, потом автобусом через город.
Мы очутились на окраине, в промышленном районе. За высоким забором с колючей проволокой по верху комплекс из нескольких корпусов, часть еще довоенной постройки, часть новая, из силикатного кирпича, с вывесками на воротах. Читать вывески посторонним запрещалось, хотя никакой секретности в них не было, просто армейский порядок распространялся даже на таблички.
Манеж для конкура при базе оказался крупнее пензенского и подольского вместе взятых. Крытый, с высоким потолком на стальных фермах, с трибуной для зрителей вдоль одной стены и рядом технических помещений позади нее: раздевалки, медицинский пункт и кабинет главного тренера сборной.
Пол манежа устлан слоем опилок, не как в старых деревенских манежах, где грунт песчано-земляной, а специальный, привозной. Крупная фракция, которую регулярно взрыхляли механическими граблями между тренировками для равномерности покрытия.
В группе кандидатов на сборах собралось двенадцать человек, все старше меня, от девятнадцати до двадцати трех лет, разного уровня подготовки, но одного статуса. Первый резервный эшелон, ближайший к основному составу.
Карпенко, ленинградец, двадцать два года, держался среди прочих особняком. Не высокомерно, а с той спокойной уверенностью, которую дает многолетний опыт человека, давно доказавшего себе и другим свой уровень.
Первый номер резерва, как объяснил на построении в первый день старший тренер сборной, невысокий мужчина лет пятидесяти, отставной военный, судя по выправке и манере командовать коротко, без лишних слов.
— Карпенко основной претендент на замену в случае форс-мажора, — сказал тренер, обводя взглядом строй кандидатов. — Остальные резерв второго эшелона, включая новичков из юниорского состава. — Взгляд задержался на мне на секунду дольше обычного. — Работаем как единая команда, но каждый должен знать свое место в очереди.