— Понял.
— Тренажер бери с собой, деревянный, я тебе новый сделаю взамен, этот пусть остается тут, у меня в шкафу, для следующего ученика.
За неделю до отъезда Лев Борисович устроил дополнительное занятие по фехтованию, три часа вместо привычных полутора.
— На союзных сборах фехтуют шпагой, не рапирой, — напомнил он, поправляя мне хват на рукояти чужой, непривычно длинной шпаги, взятой на время у знакомого тренера из соседней области. — Приоритета атаки нет, любое касание в зачет, обе руки могут получить укол одновременно и оба идут в протокол. Твоя контратака в темп там сработает иначе, чем на рапире.
Я отработал с ним в тот вечер два часа против длинного клинка, привыкая к другой дистанции, другому весу оружия на вытянутой руке.
В день отъезда на вокзал меня провожал только Архипов, у него самого через день начинались сборы по плаванию в другом городе.
— Пиши, если время будет, — сказал он, пожимая руку на перроне. — Хотя знаю, тебе там теперь не до писем будет.
Поезд тронулся под тот же гул, какой я слышал каждый вечер из окна общежития последние три года, только теперь этот гул уходил назад, в прошлое, вместе со всем прежним укладом.
Письмо из союзной федерации современного пятиборья пришло в облспорткомитет в конце апреля, когда до конца сборов в Подольске оставался месяц. Ковригин прочитал его первым, потом позвонил на базу, дозвонился до дежурного администратора корпуса, попросил передать мне лично.
Не по телефону, а на словах через администратора, что нужно приехать в Пензу на два дня, срочно.
Я приехал в субботу вечером, отпросившись у Тишина под предлогом семейных обстоятельств. Тот отпустил без лишних вопросов, только заметил коротко, что понедельник пропускать нельзя, контрольная тренировка перед распределением ролей в команде.
Ковригин встретил меня в кабинете, том самом, где раньше сидел Никитин, только теперь стол выглядел иначе, завален бумагами не по порядку, без прежней аккуратности.
— Плохие новости, — сказал он без предисловий, протягивая мне лист. — Читай сам, я лучше объяснить не сумею.
Письмо оказалось коротким, на треть страницы. Всесоюзная федерация современного пятиборья сообщала, что в связи со смертью тренера, представлявшего кандидатуру Громова А. С. в резерв олимпийской сборной, а также в связи с последующей передачей группы новому куратору, личное дело кандидата подлежит повторному рассмотрению мандатной комиссией на предмет подтверждения преемственности методики подготовки.
Решение о сохранении статуса кандидата будет принято после получения развернутой характеристики от нового тренера, а также заключения врачебно-физкультурного диспансера о текущем состоянии здоровья на дату не позднее пятнадцати дней с момента запроса.
— Это что значит? — спросил я, откладывая лист.
— Значит, что тебя могут снять с резерва просто из-за смены тренера, — сказал Ковригин, убрав всю прежнюю жизнерадостность разом, будто она была частью формы, которую он сейчас расстегнул. — Формально придраться не к чему, методику я продолжаю ту же, план твой почти не менял. Но бумага есть бумага, ей нужно подтверждение от меня, а меня они не знают, я в системе новый человек, приехал из Саратова меньше двух месяцев назад.
— Сколько времени дают?
— Пятнадцать дней. Характеристику я напишу сегодня же, ночь просижу, если надо. Но диспансер требует полного обследования, не формальной справки, а развернутого заключения с анализами, кардиограммой, показателями за последний год в динамике. У нас в Пензе диспансер такое обследование делает по записи, очередь на две недели вперед, если не по знакомству.
Я молчал, глядя на письмо, лежащее на столе между нами.
— Есть шанс?
— Шанс всегда есть, — Ковригин потер лицо ладонями, впервые за все время знакомства я увидел его без улыбки так долго. — Но не через очередь. Через связи. У меня в этом городе связей еще нет, два месяца не срок для такого. У Никитина были бы, наверняка были, тридцать лет тут проработал. У меня нет.
В воскресенье я поехал в диспансер сам, без направления, встал у регистратуры к открытию. Немолодая женщина за окошком выслушала просьбу, покачала головой, показала на список, приколотый к стеклу, где моя фамилия могла появиться не раньше середины мая.
Я вышел на крыльцо диспансера, постоял, глядя на пустую улицу, потом вспомнил про Захарова. Тот когда-то упоминал знакомого врача, вместе воевали, тот теперь заведовал каким-то отделением в этом же здании.