Первая половина серии, десять выстрелов. Я насчитал у себя восемь десяток и две девятки, отличный темп за полную серию, как и предсказывал Никитин. Хорошо.
Сосед, судя что сказал судья, шел на том же уровне или даже на очко выше. Я не видел его мишень, но по объявлениям выходило, что он не сделал ни одной восьмерки, шел на чистых десятках с редкими девятками.
И вот тут, во второй половине серии, я сделал то, чего Никитин велел не делать. Я начал тянуться за соседом.
Не нарочно, так само вышло. Услышав, что чистый стрелок идет вровень или впереди, я подсознательно стал спускать крючок чуть резче, торопясь не отстать, выгадывая доли секунды, гонясь за его темпом. Поэтому одиннадцатый выстрел ушел в восьмерку, низом и вправо, я дернул спуск, поторопился.
— Восьмерка, — вполголоса сказал судья за моей спиной.
Я снял палец со спуска. Лежал в позиции, не отрывая приклада от плеча и выравнивая дыхание.
Это была чужая ошибка, не моя стрелковая, а тактическая. Я погнался за соседом, забыл про свой ритм, стал стрелять под чужой темп.
Та же ошибка, что год назад в Кузнецке, когда я погнался за тягой Терентьева в воде и завалил поворот. Тянуться за соперником в своей же коронной дисциплине значит бросить то, что у тебя поставлено, ради чужого ритма.
Я вспомнил, чему учил Харченко по пистолету и то, что я переносил на винтовку. Стрелять надо в своем ритме, не дожидаясь и не догоняя чужой.
Сейчас надо сделать это же. Не слушать соседа, не считать его очки. Не гнаться за ним. Стрелять свою серию так, будто на рубеже я один.
Я перестал слушать его судью. Забыл про чужие результаты, мысленно, конечно.
Прокрутил в голове свой будущий выстрел, как учил Харченко перед серией. Сначала дыхание, проход через центр и плавный спуск.
Пошел дальше в своем ритме, медленнее соседа, не торопясь и не дергая крючок.
Все остальные выстрелы получились десятки, только один девятка.
Я вернулся в свой темп. Дальше пошло ровно. Дыхание я выровнял дольше обычного, поймал прицельную мертво и спустил плавно.
Серия закончилась. Затвор в крайнем заднем положении, магазин пуст.
Я разрядил винтовку, проверил патронник и отпустил затвор. Поднялся с мата.
Судья посчитал мои результаты и записал в протокол. Подошел к моей позиции и объявил вполголоса:
— Сорок шесть из пятидесяти. Одна восьмерка, четыре девятки, остальные десятки.
Сорок шесть. Не сорок восемь, как мог бы я сделать, если б не погнался за соседом и не отдал ту восьмерку. На два очка меньше моего обычного результата. Цена тактической ошибки.
Сосед на соседней позиции уже встал, сдавая винтовку. Судья объявил его результат, теперь я мог слышать, когда серия кончилась.
Сорок девять из пятидесяти. И вправду чистый стрелок, лучший результат по стрельбе на всем первенстве, выше моего на три очка, выше всех, черт побери.
Я посмотрел на соседа. Невзрачный, среднего роста, без ярких надписей на спине. Он сдал винтовку, поднялся, ничем не показав, что выбил лучшую стрельбу турнира, для него это была привычная работа. Поймал мой взгляд, кивнул коротко, без вызова.
— Хорошо стреляешь, — сказал я ему.
— И ты неплохо. — Он говорил негромко и спокойно. — Восьмерку зря отдал в середине. Погнался за мной, что ли?
— Да, чего уж там.
— Бывает. — Он чуть усмехнулся. — Я тебя слышал, ты в начале ровно шел, потом задергался, но выровнял. — Он накинул куртку. — Я-то стрелок, мне пятиборье в остальном тяжело дается. Стрельба единственное, где я первый. А ты пятиборец, у тебя все пять видов. Тебе моя стрельба не страшна по сумме. — Он подал руку. — Но в стрельбе сегодня я тебя обошел.
Он ушел. Никитин подошел с блокнотом. — Сорок шесть, — сказал он. — Что случилось?
— Погнался за соседом. Услышал, что он идет на чистых десятках, стал спускать резче и торопиться. Потом перестроился, ушел в свой ритм и добил нормально.
Никитин кивнул. Помолчал, посмотрел на меня поверх очков.
— Расклад в итоге. Ты первый. Запас над Терентьевым и Голубевым большой. Перед последней оставшейся дисциплиной ты ведешь уверенно. — Он сделал паузу, как делал всегда перед главным. — Но теперь остался бег. И вот теперь слушай внимательно. Твой запас над Терентьевым по сумме большой, но не безграничный. В беге его можно отыграть, если соперник сильно тебя обойдет. Терентьев и Голубев оба сильные бегуны. Но у тебя бег вырос, и они этого не знают. — Никитин впервые за весь турнир позволил себе некоторое подобие удовлетворения в голосе. — Это твой главный козырь. Беги вполсилы на разогреве, пусть думают, что бег прежний. А на дистанции раскрывайся в полную силу.