Мосолов, столкнувшись с ними однажды у лифта, потом долго обсуждал в комнате, насколько внушительно выглядит советская сборная в этом виде спорта.
Вечером того же дня, возвращаясь с легкой пробежки по территории, я столкнулся у входа в корпус с Онищенко. Тот стоял в одиночестве, глядя на освещенный прожекторами стадион вдалеке.
Я замедлил шаг, не зная, стоит ли подходить, поскольку до этого дня обменивался с ним разве что короткими фразами по делу, на построениях и тренировках.
— Не спится, третий номер? — спросил он первым, заметив меня, не оборачиваясь сразу и продолжая смотреть на стадион.
— Еще не привык к разнице во времени, — ответил я, останавливаясь рядом.
— Есть такое, — согласился он. — У меня на третьей Олимпиаде та же история, каждый раз заново. Организм не молодеет, все равно приходится привыкать с нуля.
Он помолчал, все также не глядя на меня.
— Слышал про твоего тренера, — сказал он после паузы, без лишних предисловий. — Тишин рассказывал. Тяжелая история.
— Да.
— Никитин, кажется, его фамилия?
— Виктор Семенович.
Онищенко кивнул, будто сверяя что-то у себя в памяти.
— Не встречал лично, но фамилию слышал давно, с юниорских еще времен, кто-то из старших ребят упоминал пензенского тренера, растившего толковых стрелков. Значит, это он и был.
Он помолчал, затем добавил:
— Три года от юниорского разряда до третьего номера олимпийской команды, — сказал он, взглянув на меня уже прямо, не в сторону стадиона. — Быстрый путь, редко у кого так выходит. Тишин зря болтать не станет, если взял тебя третьим, значит, не просто так.
— Постараюсь не подвести.
— Не подведешь, если голову не потеряешь от масштаба, — он кивнул в сторону освещенного стадиона, на трибуны, темнеющие вдалеке пустой громадой в ночи. — Тут многие теряются в первый раз, смотрят на все это и забывают, зачем приехали. Ты своим делом занимайся, остальное вокруг просто декорация, красивая, но декорация.
Он развернулся, зашагал к входу в корпус, у самой двери обернулся еще раз.
— Завтра общая тренировка в девять, конный этап на следующей неделе, но фехтование и плавание раньше. Тишин прочтет расписание с утра, не проспи.
Я проводил его взглядом и ничего не сказал.
За два дня до начала командного фехтования я снова столкнулся с Онищенко в тренировочном зале, отведенном под разминку пятиборцев, отдельном крыле спортивного комплекса рядом с основным фехтовальным залом Игр.
Он разминался у зеркала, делал выпады с рапирой, взятой для разогрева руки и готовился уже переходить на шпагу для основной программы. Рядом на скамье лежал чехол с личным оружием, тем самым, привезенным из Москвы, не казенным турнирным инвентарем.
Я задержался у входа дольше обычного, глядя, как он проверяет клинок, сгибает его между ладонями, проверяя упругость, потом кладет обратно в чехол.
Из прошлой жизни я помнил историю с ним смутно, взятую из давних разговоров, случайно прочитанной когда-то заметки. История известная каждому, кто хоть немного интересовался темными страницами олимпийского движения, про советского пятиборца, подделавшего результат фехтовального боя электрическим устройством в рукояти шпаги.
Здесь, сейчас, стоя в трех шагах от этого самого человека, я не знал точно, произошло ли это уже, случится ли в ближайшие дни или моя память путает годы или детали, как путала уже не раз за прошедшие пять лет.
— Что смотришь, третий номер? — спросил Онищенко, не оборачиваясь и заметив меня в отражении зеркала.
— Ничего, — сказал я, подходя ближе. — Готовитесь к завтрашнему?
— Готовлюсь, — он убрал рапиру в чехол рядом со шпагой. — Командное фехтование, серьезная дисциплина, там решается многое для общего зачета.
Я помолчал, подбирая слова, не зная толком, с чего начать разговор, который сам себе не мог объяснить до конца.
— Электроника у аппаратов новая в этом году, — сказал я наконец, стараясь говорить буднично. — На тренировке я слышал, судьи проверяют оружие перед каждым боем строже обычного, из-за случаев в прошлом.
— Каких таких случаев? — Онищенко повернулся ко мне, посмотрел прямо, без раздражения, но и без особого интереса, как смотрят на муху, отвлекающую своим жужжанием от дела.
— Разных, — сказал я, чувствуя, что фраза выходит неубедительно. — Говорят, кто-то пытался химичить с проводкой в рукояти. Ловят строго, разбирают оружие после боя, если что-то кажется подозрительным.