Автобус до университета шел двадцать минут, через центр города, мимо каменных домов старой застройки, потом вдоль широкого проспекта с трамвайными путями посередине. За окном мелькали вывески на французском вперемешку с английским, кофейни только открывались, редкие прохожие спешили к остановкам.
В раздевалке при зале я переоделся в форму фехтовальщика, полученную еще в Москве, синюю, с гербом на груди. Проверил маску, нагрудник, электрический жилет для аппарата, идущий поверх формы, с разъемом сзади под провод-катушку.
Онищенко переодевался у соседнего шкафчика, спокойно, без суеты, застегивал пуговицы куртки одну за другой. На скамье рядом лежал чехол с личной шпагой, тем самым оружием, привезенным из Москвы, а не выданным судейской коллегией из общего резерва.
Я подошел ближе, чем требовалось для случайного соседства у шкафчиков. Постоял, глядя, как тот проверяет клинок, сгибает между ладонями, пробуя упругость металла.
— Борис Григорьевич.
Онищенко поднял на меня взгляд, не сразу, продолжая сгибать клинок в руках.
— Что тебе, третий номер?
— Хотел сказать напрямую. Судьи здесь строже, чем на союзных стартах. Электронику проверяют перед каждым боем, разбирают оружие, если аппарат выдает что-то странное. На таком уровне рискованно возить с собой личное снаряжение, если оно хоть немного отличается от казенного образца.
Онищенко медленно опустил клинок, посмотрел на меня, не мигая, тем взглядом, каким смотрят на человека, сказавшего нечто неуместное в неподходящий момент.
— Ты второй раз мне это говоришь, — сказал он, понизив голос, хотя рядом никого не было. — Ты уже подходил с похожими разговорами. О чем ты вообще толкуешь, на что намекаешь?
— Просто так. Предчувствие.
— Предчувствие, — повторил он с легкой издевкой в голосе, снова принимаясь сгибать клинок, разговор его больше не занимал. — У меня это оружие пятый год, проверено на союзном уровне десятки раз. Ты третий сезон в спорте, а я третью Олимпиаду закрываю. Поучи меня еще.
— Я не учу. Предупреждаю.
— Ты о себе позаботься, — он щелкнул застежкой чехла, убрал шпагу внутрь. — У тебя сегодня личный зачет, три боя впереди. Займись своим делом, третий номер, это тебе сейчас нужнее предупреждений.
Он развернулся и пошел к выходу из раздевалки, не оглядываясь, чехол на плече покачивался в такт шагам.
Разминка прошла в общем зале, перед началом официальной программы. Восемь дорожек заполнились разными сборными одновременно, гул голосов на десятке языков, лязг клинков о стойки, судьи в белых рубашках проверяли аппараты электрофиксации на каждой позиции.
Первый бой личного зачета у меня выпал против шведа, невысокого, рыжеволосого, с открытым, почти мальчишеским лицом под маской. Клинок он держал непривычно высоко.
Острие смотрело в потолок больше, чем полагалось по классической стойке. С первых секунд стало ясно, что этот противник любит атаковать сверху, широким, размашистым движением, надеясь пробить защиту массой удара, а не точностью расчета.
Судья поднял руку.
— На дорожке готовы? Бой.
Швед пошел с места в карьер, длинным выпадом. Клинок описал короткую дугу сверху вниз, будто рубящий удар из другого века, из тех времен, когда шпага еще спорила с саблей за право называться оружием чести.
Я отступил на полшага, взял клинок в защиту, отвел острие в сторону мягким, скользящим движением, без резкости, экономя силу для ответа. Швед не ожидал такой мягкости.
Клинок его прошел мимо, потерял направление на долю секунды, в это время рапира легла в прямую линию через опустевшую защиту, коснулась груди.
— Туше.
Второй укол дался мне так же, третий тоже. Швед раз за разом пытался пробить защиту сверху, будто дровосек, рубящий одно и то же дерево одним и тем же ударом, ожидая, что дерево рано или поздно поддастся.
Не поддалось. Бой закончился со счетом пять на три, три укола шведу достались из-за его же собственной неуклюжей попытке сменить тактику в последний момент, слишком поздно и нерешительно.
Второй бой начался через двадцать минут, против бразильца, темпераментного, невысокого, с южным темпераментом, выплескивавшимся в каждом движении. Тот приплясывал на дорожке перед началом, будто разогревался под музыку, слышную только ему одному.
С первым же сигналом судьи рванулся вперед сериями коротких, лихорадочных атак, одна за другой, без пауз и разведки, надеясь взять скоростью, а не расчетом.
Я отступил на полшага, изучая ритм, не отвечая сразу, давая противнику выплеснуть первый запал. На четвертой атаке, когда бразилец слишком широко раскрылся на финте, я вложился в контратаку в темп.