Короткую, прямую контратаку, без лишнего движения запястья. Клинок дошел до цели раньше, чем противник успел вернуть оружие в защитную позицию.
Пять на один. Бразилец после боя стянул маску, встряхнул мокрыми от пота волосами, развел руками в жесте не то досады, не то восхищения, что-то произнес на португальском. Я его не понял, но интонация была беззлобная, почти уважительная.
Я подошел к скамье у бортика, где Тишин отмечал результаты в блокноте, коротко, без комментариев, кивал после каждой победы и переходил к следующей строке протокола.
Через два зала, на дорожках, отведенных под командный турнир, шел параллельный счет. Онищенко бился с кем-то из хозяев соревнований, канадцем.
Судя по форме, выигрывал уверенно, лампочка на его стороне вспыхивала снова и снова. Судья объявлял счет ровным голосом через каждые несколько минут.
Я не подходил ближе, не смотрел, только слышал издалека знакомый ритм судейских объявлений. Туше, счет, снова туше, будто где-то за спиной шел отдельный, самостоятельный поток времени, к которому не хотелось прислушиваться и не получалось отвернуться до конца.
Третий бой личного зачета назначили через сорок минут перерыва. Я сел на скамью, снял маску, вытер лицо полотенцем, поданным Ледневым, закончившим свой бой на соседней дорожке минутой раньше.
— Твой швед слабоват на защите, — сказал Леднев, садясь рядом. — А бразилец горячий, но техники нет, одни эмоции. Дальше пойдут сложнее, венгры и поляки сильны в личном зачете.
Я кивнул, не ответил сразу. Леднев вытирал лицо своим полотенцем, движения у него были резче обычного, дерганые, не в его привычной размеренной манере. Взгляд то и дело уходил в сторону дальних дорожек, туда, где продолжался командный турнир.
— Ты чего? — спросил он, заметив, что я тоже смотрю туда.
— Ничего, — Я мотнул головой, будто отгоняя муху. — Просто третий бой у Онищенко сегодня против англичанина. Тот в прошлом году протестовал на чемпионате мира, говорил, что укол не прошел, а лампочка загорелась. Судьи тогда не разобрались до конца, оставили как есть. Неприятный случай был, весь зал гудел.
— И что?
— Ничего, — повторил я, комкая полотенце в руках. — Просто вспомнилось. Не люблю такие истории, будто камень в ботинке, вроде мелочь, а идти неудобно.
Леднев поднялся со скамьи, пошел к судейскому столику уточнить время следующего боя. Я бросил полотенце на скамью рядом.
Посмотрел ему вслед, потом снова в сторону дальних дорожек, где продолжался ровный, безостановочный ритм судейских объявлений с позиции Онищенко. Туше и снова туше, будто отсчитывали время, которое с каждой минутой утекало к одной, известной заранее точке.
Третий бой личного зачета выпал мне против невысокого, коренастого поляка, с короткой стрижкой и цепким, внимательным взглядом человека, привыкшего разбирать противника на составные части еще до первого укола.
Схватка прошла стабильно, без легкости первых двух боев, три на два, с трудом, каждый укол дался через долгую, вязкую разведку и яростный обмен ложными выпадами, ни на секунду не позволявшую расслабить кисть.
После боя я снял маску, отошел к скамье, но не сел. Стоял, глядя через весь зал туда, где не затихал гул с дальних дорожек командного турнира.
Счет там шел уже не так ровно, как раньше. Голос судьи, объявлявшего результаты, зазвучал иначе, с паузами, будто человек за судейским столиком стал взвешивать каждое слово перед тем, как произнести его вслух.
Тишин прошел мимо со своим блокнотом, остановился на секунду, прислушался к далекому гулу, потом двинулся дальше, к судейскому столику личного зачета, сверять протокол.
Леднев вернулся, сел на скамью рядом, теперь уже не притворяясь спокойным. Пальцы правой руки постукивали по колену коротким, нервным ритмом, не в такт, просто чтобы занять себя движением.
— Что там? — спросил он, кивая в сторону дальних дорожек.
— Не знаю. Судя по голосу судьи что-то не так, — я не отрывал взгляда от того угла зала. — Раньше объявлял быстро, ровно, а сейчас тянет.
С дальней дорожки донесся звук, не похожий на обычный ход боя, не лязг клинков, не голос судьи, а какой-то общий, слитный гул множества голосов сразу, будто разом заговорила половина зала.
Я обернулся на этот звук вместе со всеми, кто сидел на скамьях у бортика. По дальней дорожке к судейскому столику шел человек в форме организаторов турнира, что-то держал в вытянутой руке, показывал двум судьям, склонившимся над предметом с одинаковым, застывшим выражением лиц.
С моего места не разглядеть, что именно тот держал, слишком далеко, много людей между скамьей и дальней дорожкой. По тому, как замерли судьи, как один из них медленно кивнул, а второй прижал ладонь ко рту, будто сдерживая слово, готовое вырваться раньше времени, стало ясно, что происходящее там не имеет отношения к обычному ходу турнира.