Я нарочно не прибавлял до последнего круга. Берег то, что наработал зимой, держал закрытым, пусть думают, что это все, на что я способен.
Колокол на последний круг. Удар по рельсу у судейского столика, резкий звон в морозном воздухе.
Вот тут оба соперника впереди пошли в работу. Терентьев прибавил, Голубев за ним, оба начали разгонять последний круг, отрываясь от меня сильнее. Двадцать метров, двадцать пять.
Они шли на финиш, разгоняясь, уверенные, что я уже на пределе и не отвечу, что пятнадцать метров вот-вот станут тридцатью, и они отыграют мой запас.
Я прибавил.
Не финишным рывком, а длинным накатом, на сложении сил, переходя в темповый ход, какой ставил всю зиму на пороге. Стопа чаще, толчок мощнее, дыхание участилось, но держало.
Двадцать пять метров разрыва начали таять, вот уже двадцать, восемнадцать, пятнадцать. Я быстро настигал их.
Прожектора резали глаза на повороте, гаревая крошка летела из-под ног бегущих впереди, снег за бровкой плыл мимо. Спины Терентьева и Голубева приближались.
Я видел уже не общие силуэты, а как ходят лопатки под их майками, как Голубев чуть заваливает плечо на повороте, а Терентьев держит голову ровно, метрономом.
Голубев оглянулся в третий раз. В этот раз увидел не то, что прежде, а то, что Громов, которого они держали в пятнадцати метрах позади весь забег, теперь идет на них, сокращает разрыв, прибавляет на последнем круге, когда уже не должен был. Его плечо дернулось, он прибавил резче ходу, испуганно, ломая свой расчет.
Двести метров до финиша. Я достал Голубева, поравнялся с его плечом по внешней дорожке.
Он услышал меня рядом, рванул сильнее, попытался не пустить. Я прошел мимо не рывком, а накатом, на скорости, которую набрал длинным разгоном с начала круга. Голубев остался за плечом.
Впереди Терентьев. Метров десять.
Он шел сильно, ровно, по-чемпионски, и оглянулся теперь сам, увидел, что я обхожу Голубева и иду на него.
Тогда он пошел в свой финишный рывок, мощный, длинный, поставленный, тот, которым берут на последней прямой.
Сто метров. Последняя прямая дорожка. Прожектора в лицо, финишная черта впереди под светом, судьи у линии.
Я ответил Терентьеву рывком, уже не ровным накатом, а взрывным финишем, тем самым, которого у меня год назад не было и который я поставил зимой ударным методом и силовой.
Ноги выбросили тело вперед резче, шаг удлинился и участился разом, я пошел на Терентьева по внешней.
Он услышал, прибавил еще, выдал все, что у него осталось. Мы шли по последней прямой плечо в плечо, двое бегунов под прожекторами.
Гаревая крошка летела из-под ног, пар рвется изо рта клочьями в морозный свет, финишная черта несется навстречу.
Пятьдесят метров. Я держался вровень с Терентьевым, плечо в плечо, ни он, ни я не уступали.
Тридцать метров. Я почувствовал, как у Терентьева кончается рывок, его шаг чуть просел. Финиш у него мощный, но короткий, он выложил его раньше, а у меня накат был длинный. Я разгонялся с начала круга и финишный рывок добавил поверх разгона.
Двадцать метров. Я вырвался вперед, на полшага, на шаг.
Десять метров. Терентьев тянулся достать меня, но его рывок уже иссяк, а мой нет.
Финишная черта.
Я пересек ее первым, на корпус впереди Терентьева.
Пробежал по инерции еще метров двадцать, гася ход, потом перешел на шаг и согнулся. Руки на коленях, дыхание рвется через горло клубами пара, сердце колотится в горле, бок справа стреляет от предельной нагрузки.
Терентьев рядом тоже согнулся, отдуваясь. Голубев пришел третьим из нас, встал дальше, остановился, уперся руками в колени.
Судья стоял у финиша с секундомером, он смотрел на цифры, потом на меня и опять на цифры.
Я отдышался и выпрямился. Подошел Терентьев, весь мокрый, красный, тяжело дыша. Подал руку.
— Ты обошел меня в беге, — сказал он, отдуваясь. — На финише. Меня, на финише, на последней прямой. — Он покачал головой, не веря в то что случилось. — Год назад вы все мне в беге уступили. Голубев мне говорил, что бег у тебя слабый, прошлогодний, мы тебя обойдем. А ты нас на последнем круге достал. Откуда у тебя такой финиш? У тебя же не было.
— За зиму поставил.
— За зиму так финиш не ставят. — Терентьев невесело усмехнулся. — Шпагу за год с нижней трети поднял, финиш за зиму поставил. Ты не человек, Громов. — Он отпустил руку. — Я тебя в фехтовании не достал, в воде не догнал, в конкуре запоролся. И в беге, в моем виде где я всегда сильный, ты меня на финише сделал. Все пять. Все пять дисциплин забрал. — Он выпрямился и посмотрел на меня прямо. — Ты выиграл первенство. Поздравляю.