— В следующий раз на союзных сборах увидимся, — сказал Леднев, пожимая руку. — Готовься, теперь с тебя спрос будет другой, чемпион не резервист. Тишин уже, поди, план на осень пишет, зная его характер.
— Спасибо за все эти дни. Без тебя на конкуре я бы с чужим конем не так быстро сладил.
— Сладил бы, — Леднев усмехнулся, забрасывая сумку на плечо. — Просто быстрее вышло, когда рядом было кому подсказать. Ладно, бывай.
Тишин у трапа самолета в Шереметьево, куда рейс приземлился поздним вечером тридцатого июля, держался все так же ровно, без внешних проявлений радости. Хотя по коротким, отрывистым фразам, какими он в последние дни отвечал журналистам на сборе, чувствовалось нечто похожее на удовлетворение проделанной за месяцы работой.
В зале прилета для встречи спортивной делегации выделили отдельную зону, отгороженную от общего потока пассажиров. Там уже толпились представители Спорткомитета СССР, несколько журналистов центральных изданий с блокнотами наготове, фотограф с тяжелым аппаратом на треноге, установленным заранее у выхода.
Вспышки фотоаппаратов ударили мне в лицо сразу за таможенным контролем, ослепляя на мгновение после полутемного салона самолета. Представитель Спорткомитета, невысокий мужчина в строгом костюме, шагнул вперед первым, пожал руку, произнес несколько дежурных фраз о гордости советского спорта, которые тут же застрочил в блокнот один из журналистов.
— Товарищ Громов, для наших читателей, — обратился другой журналист, помоложе, протягивая микрофон диктофона. — Расскажите коротко, откуда вы родом, как пришли в большой спорт?
— Пензенская область, деревня Громовка, — ответил я, чувствуя усталость долгого перелета, тяжелившую веки и плечи. — Учился в ПТУ номер двенадцать в Сердобске, слесарь-инструментальщик третьего разряда. В спорт пришел через ДОСААФ, потом ДЮСШ облспорткомитета.
Журналист записал ответ, кивнул с явным одобрением, будто именно такой скромной, простой биографии и ожидал от героя репортажа для завтрашнего номера газеты.
До Пензы я добирался поездом на следующий день, отдельным купе, выделенным облспорткомитетом для чемпиона и сопровождающего его представителя комитета. За окном мелькали подмосковные поля, луга Рязанщины, затем уже родные пензенские перелески, начавшие желтеть по краям, как желтеют они каждый год к исходу июля.
На пензенском вокзале меня встречали немногочисленной группой. Ковригин, Лев Борисович, Харченко, приехавший специально с занятий в тире «Динамо», не переодевшись, в том же свитере, в каком проводил тренировки со своими учениками.
— Ну, чемпион, — Ковригин обнял крепко, без обычной шутливости в голосе, хотя по глазам было видно, что удерживает эмоции с трудом. — Дошли до дела. Виктор Семенович гордился бы, я в этом не сомневаюсь ни секунды.
Лев Борисович пожал руку молча, задержал ладонь чуть дольше обычного, глядя прямо, без слов.
Харченко, подойдя последним, только кивнул, коротко, по-стариковски, сказал одну фразу, ту самую, какую произносил обычно после особенно удачной серии в тире:
— Тренажер тот деревянный, что я тебе давал, цел еще?
— Цел. В тумбочке общежития остался.
— Вот и хорошо. Пригодится, когда пистолетную программу дальше двигать будем.
В Пензе я задержался всего на день, дав короткое интервью областной газете и отчитавшись перед облспорткомитетом о результатах поездки. На следующее утро сел в машину, выделенную комитетом, для поездки в Громовку. Я туда не наведывался уже давно, с тех самых пор, как жизнь окончательно перетекла в общежития, тренировочные базы и стадионы других городов.
Дорога до Громовки заняла около двух часов. Сначала по асфальтовому шоссе, потом по грунтовой колее, знакомой с детства, петлявшей между полями. В конце июля уже начиналась уборочная страда, комбайны ходили по дальним участкам, поднимая за собой шлейфы пыли и половы.
Машина, старенький комитетский «Москвич», остановилась у околицы. Дальше водитель ехать не решился, помня, видно, о состоянии деревенской дороги в сухую погоду, превратившейся в глубокие колеи от тракторных колес.
Дальше я пошел пешком, неся небольшую сумку с личными вещами через плечо, узнавая и не узнавая одновременно знакомую с детства улицу. Правление колхоза стояло на прежнем месте. Все с тем же выцветшим красным полотнищем над входом, магазин-сельпо с тем же расписанием на картонке у железной двери.
У колодца стояли несколько женщин с ведрами, разговор их стих на полуслове, когда узнали идущего по дороге. Кто-то тихо ахнул, кто-то заспешил дальше по своим делам, явно намереваясь первой разнести весть по деревне о том, что Громов вернулся.