Потом я танцевал с Мэри, обычный танец; она изрядно подпила и всем телом прильнула ко мне, а Стен — я это точно знал — смотрит на нас из–за стола. Она спросила: «Почему бы вам не заходить к нам почаще?» Я хотел отодвинуться, пообещал, что приду, но она меня крепко прижала к себе, и деться было некуда. «Точно?» — спросила она, а я ответил: «Да, конечно, с удовольствием». И я не врал, потому что она была потрясной куклой, но я до смерти боялся, чем это может кончиться.
А за столом разглагольствовал Сэм — в Америке, мол, так, а в Англии этак, все смотрели ему в рот. Молодец, нигде не пропадёт.
Если бы меня попросили охарактеризовать мир лёгкой атлетики одним словом, я бы, наверное, выбрал слово «ненависть». Говорю так, глядя назад из сегодняшнего дня. Постоянная война между начальством и спортсменами, а тренеры посредине, как молниеотводы или агенты–провокаторы. Помню, как Рон Вейн, любитель произносить напыщенные речи, однажды сказал: «Мир лёгкой атлетики — это одна большая семья». А я подумал: «Да, точно, одна большая, несчастная семья, в которой родители всё время цапаются с детьми». Ведь спортсмены — это избалованные, вечно спорящие дети, а начальство напоминает родителей викторианской эпохи. Так оно было, скорее всего, так и будет. Обе группы застыли на своих позициях.
Я не хочу сказать, что спортсмены всегда ведут себя по–детски, а начальство — всегда по–взрослому. Совсем наоборот. Ведь дети иногда бывают правы, а взрослые нет, родители иногда совершают детские поступки, а дети оказываются развитыми не по годам, но роли не меняются. Ты начинаешь с лучшими намерениями, защищаешь правое дело, а кончаешь мелочностью и мстительностью, свойственной начальству, ибо оно постоянно снижает тебя до своего уровня. Даже когда в пятидесятых годах легкоатлеты основали свой Международный клуб, положение, по сути, не улучшилось. Правда, они создали группу, чтобы давить на начальство, и порой добивались большей самостоятельности, но вся система была авторитарной, недемократичной. Всегда оставалось противостояние между младшими и старшими, причём последние не допускали молодых ни в какие комитеты. Как в старой французской поговорке: «если бы молодость знала, если бы старость могла». Отсюда, надо полагать, и зависть, страшные отношения между спортсменами и начальством из–за его параноидального стремления всем управлять.
Я это испытал на себе — поздравления превращались в угрюмую констатацию, пока не стало ясно, что они желают тебе поражения. Со стороны ещё виднее — так было с Айком Лоу. Конечно, его случай особый, потому что с ним Сэм Ди — непримиримый тренер, которому даже ничего не платят, и, следовательно, не могут его преследовать.
Но в каком–то смысле Сэм был Мефистофелем, а они — всего лишь свора брюзжащих старцев. Дело осложнялось ещё и тем, что к Сэму возникало тёплое чувство, а к ним, в лучшем случае, просто жалость. Сэм давал много больше, чем они, но и требовал он тоже много больше: он хотел, чтобы спортсмены были ему преданы телом и душой, а те ждали лишь почтительности; они хотели благодарности. Ведь сколько комитетов они создавали, сколько телефонов обзванивали, сколько бумаг заполняли! Они хотели, чтобы их ценили, в них нуждались. Смешно, но, прояви они больше ума, они бы легко с нами справлялись, ведь спортсмены — самые эгоцентричные люди на свете, и только постоянная грубость начальства толкала их к сплочению. «Если бы старость могла!» Но она ничему не научилась.
До сих пор помню выражение лица Рона Вейна в Кардиффе, где Айк победил на Играх Британского Содружества. Я сидел рядом и наблюдал за его поведением во время забега Айка: он был в восторге, когда Айк оставался позади, всё больше волновался, когда тот пошёл последний круг, и встретил финиш расстроенным, словно верил, что бог внемлет его желанию и Айк проиграет.
В Кардиффе я первый раз поссорился с Сэмом, но даже тогда я знал, что он прав.
Сэм почти весь день находился в спортивном городке, если не был на стадионе, только на ночь уходил в какую–то гостиницу. В английской команде было трое его учеников: я, Том Берджесс и бегун на четверть мили Джерри Сэндс, небольшой паренёк с северо–востока, его речь я с трудом понимал. Ещё там был бегун на полмили, Фредди Моррис. Сэм его тренировал три месяца, он тогда не входил в сборную. Потом в сборную его взяли, он выиграл несколько забегов и отказался то Сэма, сказал, что всему его научил Джек Брейди; стоило упомянуть Фредди, Сэм заводился с пол–оборота, рассказывал, как Фредди предал его, лишь бы оказаться у Брейди, как он ничего не умел, когда приехал в Лондон, как Сэм тренировал его бесплатно и вот что получил в награду.