– Вот ведь кляча косорукая! – вскрикивает она и со слезами на глазах бежит за тряпкой.
Мы с Маддаленой, тоже поднявшись из-за стола, помогаем собрать осколки.
– Простите, мне так жаль, – повторяет мать, заламывая руки, потом начинает отмахиваться: мол, садитесь, сама справлюсь. Но Маддалена, будто не слыша, снова и снова вытаскивает из тягучей жидкости битое стекло.
– В женском кругу принято помогать друг другу, – уверяет она. – У каждой свои бедки.
Мы в шесть рук шарим по скатерти, и через пару минут осколков как ни бывало.
– В общем, когда Антонино Кало рассказал мне твою историю, – продолжает Маддалена, снова усевшись за стол, – мне захотелось встретиться с тобой хотя бы ради того, чтобы сказать: не нужно бояться. История любой женщины – это история каждой из нас. После того, как у меня забрали дочь, я ещё больше года прожила с тёткой в деревне: никого не хотела видеть, думала, что виновата во всём сама, что отныне моя жизнь кончена...
– И что же, Вам удалось её вернуть? – спрашивает мать, чьё лицо по-прежнему багровеет от стыда.
– После долгих поисков мне удалось обнаружить семью, которая приняла мою девочку. Хорошие люди, дали ей образование: она сейчас изучает математику в университете. Однажды я дождалась её у входа на факультет. Дочь вышла в окружении друзей и подруг, и мне вдруг на какое-то мгновение удалось поймать её взгляд. Она тут же бросила своих спутников, направилась ко мне, и я почувствовала себя совершенно так же, как двадцать лет назад, когда моя малышка впервые пошевелилась у меня в животе. Мы спешили навстречу друг другу, но в последний момент она пронеслась мимо, бросившись в объятия своего жениха, который приехал её забрать и, как оказалось, шёл прямо за мной.
– И Вы ничего ей не сказали? – спрашиваю я, растирая похолодевшие пальцы.
– Нет, зато она без единого слова рассказала мне всё, что я хотела знать: что она красива, здорова, счастлива, что у неё есть множество друзей и крепкие руки, всегда готовые её поддержать. Именно этого я для неё хотела, и так ли важно, кто ей это дал? Чего ещё мы можем просить для наших детей, как не возможности в один прекрасный день промчаться мимо нас, даже не заметив, и идти своим путём? – вздыхает Маддалена, явно обращаясь к матери. Но та в ответ лишь качает головой и, закатив глаза, зажимает рот рукой, словно пытаясь удержать слова, которые рвутся наружу.
59.
Через несколько дней Маддалена уехала и теперь каждую неделю пишет, а я, чтобы поскорее ответить, то и дело гоняю Козимино на почту. По письму раз в семь дней: это ведь тоже в некотором роде способ отследить течение времени.
Все приходящие письма я храню в ящике стола, перевязав шёлковой розовой лентой, оставшейся от платья, которое мать сшила для тощей Шибетты. Только одно порвала и выбросила: правда, оно было не от Маддалены, а от Франко. Когда почтальон принёс его и я прочла имя отправителя на конверте, даже поначалу решила вовсе не открывать. Но потом вспомнила этот профиль, столь похожий на «красавчика Антонио», и то, как поверила, стоя с закрытыми глазами за сараем, что томление внизу живота и есть любовь, поэтому вскрыла конверт, обнаружив внутри единственный листок бумаги. Там было сказано, что это письмо Франко попросил написать за него дядю и остался весьма доволен результатом. Что он каждый божий день сожалеет о своей неспособности противостоять матери и надеется, по крайней мере, что я буду рада выйти за человека, чьего мужества ему самому так недостаёт. Что желает мне счастья и всего наилучшего. И что никогда меня не забудет.
Скомкав листок, я разорвала его в мелкие клочья. Не от злости, а только лишь от боли.
Каждый день после школы Лилиана забегает сверить ответы в домашнем задании: сперва она делает это в классе, потом повторяет вместе со мной дома. Нужно наверстать программу прошлого года и не отстать от текущей, но я надеюсь, что в июле мы с ней пойдём сдавать экзамены вместе. Мать поначалу не хотела, чтобы я появлялась в городе, но в итоге передумала и даже взялась шить мне выпускное платье.
По утрам, до зари, мы с отцом теперь снова ходим собирать лягушек-улиток и помолчать вдвоём.
– Пап, а пап? – спрашиваю я сумрачным утром, уже по дороге домой. – Как считаешь, я вообще правильным путём иду?
Он открывает дверь, снимает шляпу, ставит ведра на лавку в прихожей, но, как водится, ни слова не отвечает.
– Ты мне отец или кто? Никогда ничего не скажешь, ничего не сделаешь! Чем ты вообще занят? – и я, окончательно потеряв терпение, швыряю мокрую куртку на пол. Он неторопливо наклоняется, подбирает её, вешает на вешалку. Потом, улыбнувшись, приседает на корточки, чтобы рассортировать улиток: какие побольше, какие поменьше.