Карол нашел Оливию в нише парапета. Она забилась туда, спасаясь от ветра, и смотрела поверх ледяной глади реки. С противоположной стороны на нее глядели в упор два неподвижных светящихся глаза: это были огни у входа в крепость, известные под названием «волчьи глаза».
Карол велел извозчику подождать в сторонке. Услышав звук его шагов, девушка забилась еще глубже в нишу, и он понял, что кто-то уже пытался нарушить ее уединение.
— Оливия, едемте домой.
Она вскрикнула, услышав его голос, и в паническом ужасе, задыхаясь, бросилась к нему.
— Карол! Карол! О Карол!
— Едемте домой, — повторил он, поддерживая ее. — Бедное дитя! Едемте.
Но Оливия снова забилась в нишу.
— Нет, нет! Не могу! Не могу!
Она совсем окоченела и едва шевелила языком, так что Карол с трудом разбирал слова.
— Я пробовала, много раз пробовала, но эта лестница... такая темная... не могу войти... Карол, там призраки! Призраки!
«Господи помилуй! Господи помилуй! Господи помилуй!» — отчаянно трезвонили колокола в крепости. Потом, вслед за ударом какого-то надтреснутого колокола, все перешли на гимн «Сколь славен наш господь в Сионе!»
Карол подозвал извозчика.
— Вы поедете ко мне. Там нет призраков. Садитесь. Она покорно повиновалась, не отводя взгляда от «волчьих глаз». В ушах ее все еще звучал оглушительный перезвон колоколов: «Сколь славен наш господь в Сионе!».
Оливия была в полузабытьи, и почти весь путь голова ее покоилась на плече Карола. Приехав домой, он разбудил хозяйку, велел разогреть ужин и приготовить чай. Потом снял с Оливии пальто, уложил в постель и растер ей ступни и ладони. Вскоре ее оцепенение перешло в сон. Карол остался сидеть возле кровати, слишком усталый, чтобы двинуться с места.
Вдруг она с диким криком вскочила и закрыла глаза руками:
— Снег! Всюду снег!
Он крепко прижал ее к себе, стараясь успокоить.
— Карол! Карол! Он звал меня. Я слышала, как он звал меня. Они душат его снегом!
— Успокойтесь! Успокойтесь! Лягте. Поймите: он ничего сейчас не чувствует.
Но успокоить ее было невозможно. Она металась по комнате, словно зверь в клетке. Потом стала смеяться.
— Они сказали мне сегодня, что против него нет серьезных обвинений, что его, может быть, скоро выпустят. Скоро...
— Сядьте, — прервал ее Карол. Он подошел к шкафу и открыл дверцу.
Оливия села.
— А вы не уйдете? — испуганно прошептала она.
— Конечно, нет. Я же обещал, что не оставлю вас одну.
Он достал из шкафа шприц, подошел к Оливии и сделал ей укол морфия в правую руку. Когда голова ее склонилась на стол, Карол поднял девушку на руки и уложил в постель. Потом сел рядом и стал смотреть на нее. Она спала. Как ни страшна эта ночь, но до конца дней своих он будет вспоминать о ней, как о самом дорогом и сокровенном. Для нее эта ночь станет кошмарным воспоминанием, для него — минутами личного счастья, закончившимся с наступлением утра. Все же, если бы не он, она угодила бы сегодня в сумасшедший дом или в больницу. Что до всего прочего — у него ведь есть его дело. Оно-то всегда с ним, и он будет служить ему, пока хватит сил.
Оконные рамы слегка задрожали. Издалека донесся нестройный перезвон колоколов: «Господи помилуй! Господи помилуй!»
Голова Карола склонилась на неподвижную руку Оливии, плечи его чуть вздрагивали.
Утром, когда Оливия проснулась, Карол варил кофе. Она с недоумением посмотрела на него, потом все вспомнила и вскочила, но тут же снова упала навзничь, сжав руками виски.
— Не торопитесь, еще рано, — с улыбкой кивнул ей Карол. — После чашки кофе голова перестанет болеть.
Оливия медленно, с трудом выпрямилась.
— Вы не спали из-за меня всю ночь! Не надо было привозить меня сюда. Вы, наверно, не сомкнули глаз.
— Я? Ошибаетесь. Спал как убитый вот в этом кресле. Хотите вставать? Вот чистое полотенце, а тут теплая вода. Я выйду покурить.