Я приправляю ростки лимонным соком, оливковым маслом и перцем, но они все равно остаются горькими.
— Я не могу это есть! — возмущается отец. — Что это, какая-то трава?
Я выбрасываю дикую спаржу и решаю больше к ней не прикасаться.
Пока в Ницце я зубрю неправильные глаголы, на виллу звонят родители Мишеля и сообщают, что решили принять наше приглашение. Они приедут через два дня. Мои мама и папа пока не собираются нас покидать, и еще до их отъезда к нам прибудут дочери Мишеля. В доме явно не хватает пригодных для жизни спален, и мама предлагает мне совместными усилиями привести в порядок так называемую коричневую комнату. Она до сих пор остается точно такой же, какой мы ее нашли: мрачной и вонючей, но, если не пожалеть жавелевой воды и белил, из нее можно сделать просторную и прохладную спальню с отличным видом на долину и бассейн. Когда-то она, вероятно, служила яслями для щенков. Сбежавшая собачница испортила несколько помещений в доме, но здесь она превзошла себя: низкими перегородками комната поделена на восемь отсеков, покрытых грязным коричневым ковром. В этот же веселенький цвет выкрашены и стены. Прибавьте к этому вонь от щенячьей мочи, годами впитывавшейся в полусгнивший ковер, и тридцатиградусную жару снаружи, и тогда вы поймете, почему у нас так и не дошли руки до этой комнаты.
Моя мама любит делать уборку, наводить чистоту и сжигать кучи мусора. Она умудряется находить в этих занятиях какое-то удовольствие. Я все это терпеть не могу, но в конце концов, устыдившись, отрываюсь от компьютера и соглашаюсь на предложенную авантюру. Вооружившись швабрами, губками, ножницами, кухонными ножами, молотками, горячей водой и стремянками, мы беремся за работу. Первым делом сдираем со стен жуткие обои вместе со старой штукатуркой и уже через пять минут становимся белыми, как пекари. У меня пересыхает горло и кружится голова от жуткого зловония. Но худшее еще впереди. Подняв ковер, мы обнаруживаем под ним огромную колонию насекомых и мерзких черных червей. Потревоженные, они извиваются, разбегаются и норовят залезть мне на ноги. Дрожа от отвращения, я кричу маме, что надо отказаться от этой непосильной задачи.
— Но почему, дорогая? Смотри, как славно пошло дело.
Сквозь клубы пыли я вижу, как она что-то отдирает, отскребает, отмывает, и понимаю: мама переживает свой звездный час и мне ее не остановить.
Я могу терпеть пауков, если они не слишком большие и волосатые, но эти черные черви внушают мне ужас. Под прогнившим ковром на полу обнаруживаются серые пенобетонные блоки, поставленные на ребра, чтобы разделить комнату на отсеки. Пол между ними залит бетоном и кишит насекомыми: лоснящимися, или волосатыми, или покрытыми чем-то вроде панциря. Я с трудом сдерживаю тошноту и еще раз предлагаю маме отступиться, но она только качает головой:
— Мы ведь почти закончили, дорогая.
Остается один выход — действовать поскорее. Я не вынесу, если еще одна извивающаяся черная тварь поползет у меня по лодыжке. Я несусь в кладовку, хватаю там здоровый молоток и, вернувшись, обрушиваю его на ближайший бетонный блок. Я обливаюсь потом, тяжело дышу и бью, бью, бью. Насекомые в панике разбегаются во все стороны. Мама в ужасе кричит, чтобы я остановилась. По исцарапанным осколками ногам течет кровь, но я твердо решила завершить начатый разгром.
Наконец все кончено. Метлами мы собираем в черные пластиковые мешки обломки бетона и только тут замечаем обнажившийся пол. Какое чудо! Он выложен плиткой, несомненно итальянской: на основании из светлого камня — терракотовая треугольная вставка, и в каждой — ярко-желтый подсолнух. Как кто-то, находясь в здравом уме, мог закрыть эту красоту бетонными блоками? У меня сразу же улучшается настроение. Я уже вижу, какой будет эта комната в будущем: прохладное белое белье на кровати, подсолнухи на полу и на стенах и окна, прикрытые голубыми, как у Матисса, ставнями. Счастливые гости просыпаются под журчание льющейся в бассейн воды, распахивают ставни навстречу новому дню, любуются на ласточек в высоком синем небе и на алую герань в глиняных горшках. Ради этого стоит вытерпеть и уборку, и червей.
Едва волоча ноги, мы с мамой выходим на террасу. Она идет в душ, а я, несмотря на усталость, отправляюсь на поиски Мишеля и Хашиа. Мне не терпится сообщить им о нашем чудесном открытии, а кроме того, после всей этой вони и пыли я чувствую настоятельную потребность надышаться чистым воздухом.
Чем ближе к вершине холма, тем непроходимее становятся заросли. Густые кусты выше человеческого роста оплетены лианами. Я с трудом продираюсь через них, ветки царапают мне руки, а побеги плюща цепляют за волосы. Я то и дело громко зову мужчин, но мой голос тонет в треске цикад и мотокос. Наконец я замечаю Мишеля: он пытается содрать лианы с совершенно задушенного оливкового дерева. Хашиа орудует мотокосой у самой земли.