Я на минуту останавливаюсь, чтобы перевести дыхание и полюбоваться пейзажем. Везде вокруг меня тянутся к небу темно-зеленые сосны и серебристые оливы, выложенные белым камнем террасы похожи на снежные склоны, а далеко внизу синеет узкая полоска моря с белыми пятнышками парусов. И все это погружено в жаркую, напоенную ароматами тишину.
Мишель выпрямляется, поднимает на лоб защитные очки и замечает меня. Хашиа с удовольствием выключает свою трескучую машину. Я возбужденно рассказываю им о сокровище, обнаруженном под слоем бетона и грязи. Потное лицо Мишеля расплывается в улыбке.
— А у нас тоже есть сюрприз, — говорит он и показывает пальцем налево.
Там, на земле, которую мы еще не купили, стоит полуразрушенный крошечный коттедж, увидевший солнечный свет, наверное, впервые за десяток лет. Мы подходим к нему и видим остатки гостиной с камином и полом из керамической плитки. Крыши на домике нет, а стены частично обвалились. За ним располагаются каменные сарайчики, в которых, вероятно, жили животные, и красивая полукруглая лестница, ведущая на следующую террасу, где растет фиговое дерево и огромный старый багряник. Я часто удивлялась, почему это великолепное дерево с багровой листвой и розовыми цветами называют иудиным, а потом услышала легенду, гласящую, что Иуда повесился именно на нем. Отсюда хорошо виден наш дом, вымощенные плиткой террасы, бассейн, у которого загорают родители, и бирюзовый простор Средиземного моря. Великолепно!
Самое время пить чай.
Хашиа и Мишель собирают инструменты, и по каменистой тропинке мы спешим вниз. Хашиа останавливается и показывает мне бледно-зеленые листья какого-то растения.
— Что это?
Ароматическая трава. Он называет ее по-арабски.
— Очень полезная для живота. Можно заваривать ее как чай. — Листья издают пряный сладкий запах, совершенно мне незнакомый. — Нарвать?
— В следующий раз, — обещаю я. После истории с дикой спаржей у меня пропала охота экспериментировать.
Чай (настоящий, индийский) мы пьем на улице, в тени большой магнолии. Папа с Хашиа смеются над чем-то: они постоянно перешучиваются, хотя оба не понимают ни слова из того, что говорит другой. Я вспоминаю папины рассказы о приключениях в Каире и о коварном арабе, стащившем его очки, и любуюсь на этих двух взрослых людей, дурачащихся, как школьники. Папа пытается вспомнить несколько слов на арабском, но безрезультатно и вместо этого выдает свою имитацию зулусской речи. Хашиа хохочет, широко открывая беззубый рот.
Пожар!
Среди ночи я просыпаюсь от невыносимой жары и каких-то странных, будто скребущих звуков. Похоже, они доносятся со склона над нашим задним двориком. Подперев подбородок рукой, я долго вглядываюсь в черные, обведенные серебром контуры деревьев. Что там может шуршать в траве? А вдруг это змея собирается заползти к нам в дом? Я трогаю Мишеля за плечо. Он что-то бормочет, переворачивается на другой бок и тут же снова засыпает. Теперь к шуршанию добавляется тихое попискивание. Я поспешно накидываю саронг — не потому, что кто-то может меня увидеть, просто в одежде чувствую себя более защищенной — и босиком выхожу на террасу. Полная луна светит так, что не нужны никакие лампы. На небе ни облачка, и удивительно яркие звезды мигают, как маяки. Шорох по-прежнему слышен, но, похоже, он не приближается к дому, а доносится из-под большого дуба. Из-за густой травы вокруг ствола я ничего не вижу, однако подойти поближе боюсь. Вместо этого сажусь в кресло, поджимаю под себя ноги и, стараясь не слушать подозрительный шорох, вдыхаю ночные запахи. Они стекаются к дому со всех сторон: пьянящий аромат эвкалипта и благоухание двадцати четырех лавандовых кустов, которые я недавно посадила у самого дома — садовник из питомника пообещал, что они отпугнут москитов. Со склона до меня доносится ночная песня какой-то птахи. Пролетая, ухает сова. И опять этот писк! Наверное, это мыши. Я оборачиваюсь и смотрю на спокойное, красивое лицо Мишеля. Непонятно, как человек может так крепко спать?
Писк теперь звучит непрерывно, и шуршание становится громче. Если это мыши, то их там целая куча. Я возвращаюсь в комнату, сую ноги в шлепанцы и осторожно иду к дереву. Приблизившись, наклоняюсь и вижу Безимени, окруженную копошащейся массой. Господи, да она ощенилась! Собака смотрит на меня, но не делает даже попытки вильнуть хвостом. Я протягиваю руку, и она тихонько рычит: это не угроза, просто проявление древнего материнского инстинкта. Я глажу ее по влажной шерсти.