Откуда-то внезапно выныривают три или четыре маленьких самолетика, жужжащих, как рассерженные шмели. Они летят низко, всего метрах в десяти от верхушек деревьев, и, добравшись до огненной стены, выливают на нее тонны красной жидкости. Потом самолетики проворно разворачиваются и летят к заливу, там, ныряя носом в волны, всасывают в себя соленую средиземноморскую воду, которая смешивается у них в брюхе с красным порошком, и опять спешат к холму. За час каждый из самолетов делает примерно пятнадцать заходов. Мы все как завороженные наблюдаем за их слаженной работой.
— Помнишь, ты брал меня на авиашоу в Биггин-Хилле? — шепотом спрашиваю я у папы. — Никакого сравнения! Тем еще учиться и учиться.
— Да, — кивает он, не отводя взгляд от неба, — надо отдать французам должное: это у них здорово организовано.
Я хочу подняться по склону, чтобы посмотреть на работу воздушных пожарных поближе, но Мишель и Хашиа не пускают меня. Вес каждого водяного заряда легко может убить человека. Я слышу, как трещат и ломаются под напором воды сосны, и с ужасом представляю себе, что случится с пожарными, если летчик случайно промахнется. С детства я испытывала романтический восторг перед героической работой пожарных и спасателей, а сегодня это чувство вспыхнуло вновь и еще многократно усилилось.
К вечеру пожар потушен. Красные машины неторопливо разворачиваются и покидают нашу дорогу. Мы остаемся с ощущением усталости и странной пустоты, смешанной с огромным облегчением. Что-то большое и страшное пронеслось мимо, едва задев нас, и теперь в мире опять царят тишина и покой. Мистраль, как и обычно в этих местах, после заката совсем стих.
— Завтра мы вернемся, — обещает нам командир пожарных, — чтобы наполнить ваш резервуар. Несколько наших ребят будут дежурить на холме всю ночь на случай, если опять поднимется ветер. Ведь достаточно одной только головешки…
Вдвоем с Мишелем мы поднимаемся по крутой каменистой тропинке, чтобы лично оценить масштабы катастрофы. На склоне мы встречаем четверых молодых пожарных с потными, измазанными сажей лицами. Мы жмем им руки и приглашаем к себе на обед. Они вежливо благодарят, но отказываются: им нельзя покидать свой пост. К тому же у них есть все необходимое: под чудом уцелевшей зеленой сосной сложены канистры с водой и еда в контейнерах. Везде, насколько хватает глаз, земля усыпана обугленными стволами деревьев — везде, но только не на нашем участке. У нас не пострадала ни одна травинка. Только теперь я понимаю, почему местный совет так настаивал на вырубке всех дикорастущих растений между участками: огонь не добрался до нас только потому, что ему не за что было уцепиться.
Мы доходим до резервуара, и, поднявшись по короткой лесенке, я заглядываю внутрь: воды осталось совсем немного, и она ярко-красного цвета, на поверхности плавает несколько мертвых птиц. А кроме того, хорошо видно, что дно резервуара выстлано толстым слоем сосновых иголок. Так вот почему у нас из кранов текла рыжая вода!
— Его лучше бы держать закрытым, — советует один из пожарных.
Я киваю. Хашиа твердит нам об этом все лето.
— Завтра мы его вычистим, — обещает молодой человек.
Склон вокруг нас напоминает огромное кладбище деревьев; то тут, то там от земли поднимаются струйки дыма, а воздух невыносимо воняет гарью и обжигает, как в сауне. Нам пора возвращаться.
— Bonsoir, — говорит Мишель. — Если мы можем быть вам чем-нибудь полезны…
Парни застенчиво пожимают плечами, а потом один из них, темноволосый и голубоглазый, лет двадцати, не больше, робко спрашивает:
— Monsieur, nous avons vu les chiots… ils sont à vendre?
Ваши щенки, они продаются?
Мы поспешно заверяем их, что восемь щенков к их услугам. Еще двое молодых людей выходят вперед и очень серьезно обещают, что станут щенкам хорошими хозяевами. Мы договариваемся, что завтра утром после дежурства эти трое зайдут к нам и выберут себе по щенку.
Утро следующего дня тоже получается богатым на события. Первой появляется огромная автоцистерна, которая, тяжело пыхтя и сбивая с деревьев уцелевшие ветки, поднимается по склону и почти полностью заполняет наш резервуар. Вскоре после нее прибывает представитель местной администрации в сверкающем, серебристо-сером «рено». Это невысокий, плотный мужчина с седыми усами, который ходит, важно заложив руки за спину. Для провансальца довольно странная привычка: обычно руки необходимы местным жителям для жестикуляции. Я спускаюсь вниз и здороваюсь с ним, а он сразу же заявляет, что хочет поговорить с мужчиной, если в доме таковые имеются. Подобный сексизм, весьма характерный для Лазурного Берега, сразу же настраивает меня против нашего гостя.