Поркиус. Избавь меня, как и себя от этих грязных, сорных мыслей. Хочу напомнить, обещанье, подаренное мной – готов исполнить, и сейчас же! – Пауза – Ты, готова?
Серафима. Не знаю, друг мой дорогой, не знаю... Что-то плохо мне, и, кажется, не стоит ехать…
Поркиус. Вздор! С тобой договорились, тебе же помощь оказать, а ты пощечиною мне хочешь ответить?
Серафима. Ты не подумай, тебя ни дня я в жизни оскорбить не пожелаю! Пойми, мне правда тяжело… во мне решимости ни грамма нет… Одни лишь только опасенья.
Поркиус. Не думай отказать! Моей натуре неприемлем сей ответ! Я буду оскорблен, как и унижен. Позволь, я дам тебе обет – поедь со мной, и страх свой вскоре позабудешь! Готов покляться всем, что есть!
Серафима. Не надо клясться… поеду я с тобой… такой ответ мой будет. Тебя я не хотела обижать и ставить под сомненье.
Поркиус. – Тут же обрадовавшись – Ну, что ж, тогда в дорогу!
****
Свет томно бился средь белокаменных высотных стен неуютного и вычурного построенья. Внутри него все пропахло дорогим вином, едой и человеком, и запах благовоний в этом карнавале светского смрада, уже чуть было не принял метафизический характер. Помимо еле разбираемого на составляющие душка, повсюду царила вакханалия дороговизны одежд и разной утвари. Несмотря на то, что она была разбросана по монструозному залу и отчасти покрыта полумраком, кой отлично поддерживался интимным освещением, дабы люди были мало различимы и совсем не старались запомнить друг друга, дороговизна была отчетливо заметна.
Вся эта комната, зала, была как космос – недоступна для полного понимания, и словно крупнейшая звезда, подстать самому солнцу, в центре – Серафима. Сегодня, приведенная на оргию Поркиусом, она вкушала плоды блаженного внимания десятка мужчин, хотя, в какой-то момент, уже не было нужды в счете. От одного, к сонму других перелетала Серафима. Некоторые были с ней как никогда нежны, другие жестоки. Кто-то, будто от яблока, откусывал большой кусок и бросал, на потеху более мелким сущим, червям или другим, что тоже не слишком блещут честью. Другие же, ласково обнимая и бормоча что-то похожее на сказки, медленно, чувственно смаковали каждую частичку ее молодого и почти нетронутого тела.
Пока Серафимины губы переходили в пользование социально высоких людей, иногда даже без соблюдения очереди, в разуме ее, равно как и в теле, творилась, как ей чудилось – сущая эйфория, как будто исполнялась самая сокровенная мечта. Если ей доводилось быть кем-то вроде амазонки, она ощущала власть над собою, над своею судьбою и покорение того, кто ею наслаждается. Ни единой мысли не возникало о тлетворности сего действа и тогда, когда она была меж мягкими простынями или полом и крепким нетрезвым духом, в те моменты она думала о том, что ничего приятнее жадного поглощения без обязательств, без будущего и прошлого быть не может. В один миг, наблюдая между своих чресел стан Поркиуса, ее взгляд обратился к едва ли досягаемому, окутанному кромешной тьмой потолку. Его белизна проскакивала не на яву, но в мысли, он был наблюдатель, он был всевышний и чистый, не замазанный историей субъектности. Взгляд вскоре снова очутился на Поркуиусе, на его лице, которое совершенно не выказывало никакой озабоченности Серафимой в каком-то более широком и богатом смысле, чем банальное наслаждение, оттого его движения становились с каждым разом все резче и больнее. Но вот, появились, и сразу же обступили маленькую девочку его друзья, лицо Поркиуса изменилось, оно повеселело, он, положив руку на ее пресс, что-то им тихо сказал, все засмеялись, после чего наступил момент настоящего терзания белоснежного, недавно совсем невинного и чистого тела. Ее щеки, волосы, губы, грудь, руки и все-все-все престали быть ей подвластны… оставался, наверное, лишь дух (?). И самым больным для Серафимы при этом было то, что разочарование, грусть и скорбь с обидою были где-то глубоко в ней, а ныне торжествовала жажда и хотение, плоть и следовавшая за ними радость, утоление похоти и убийство старых девичьих чувств, что таились под крылом гордости. Она прощалась уже с чистотой не телесной, а духовной. Те звери, чьими орудиями являются вселение страха и повиновения, под маской юности и беспечности забирали ее чистоту, марая не только тело, но и душу. Медленно, по странному для нее бесчувственно, проваливалась девушка в пучину болот, которыми заправляет Венера.