Все кончилось. Серафима пришла в себя лежа на одре порока. Она была грязна, вся склизка, физически истощена, в глазах все сталось мутно. Но другое взяло над ней вверх…
К ней подошел уже одетый друг и обронил:
Порикиус. Ну как, моя ты страсть, понравилось тебе, исцелена?
Серафима. – Держа молчанье, вскоре ответила – Все… чудно. Я была нужна кому-то, но в то же время, никому платить не дОлжно мне в ответ… Расплату телом за покой души с твоею помощью мы сотворили… Мне нравится си чувства, вся эта беззаботность-страсть!
Поркиус. – Не скрывая удовлетворенности – Тогда…
Серафима. – Перебив – Нам следуют все это повторить.
****
Вкушая тьму ночи, она лежала на постели, и тело будто бы лишилось веса, стресса, грусти и забот. Кровь бурно циркулировала от головы до пят, доставляя, как ей казалось, атомы очищения, свободы от неосязаемого груза, что дотоле терроризировал так больно ее мозги, душу и сердце. Как плебс радовался некогда победе над патрициями, так и Серафима ощущала долгожданную победу тела над разумом, над хватким воином нейронов.
В этот момент освобождения Серафиме вспомнилось, что се состояние ее немного схоже с тем, которое испытывала она ночью пред растворением во множестве тел. И, в голове у девушки подобное сходство вызвало удивление, тем более, казалось что-то их все таки уж сильно отличало, отнюдь как ни старалась она понять, так и не смогла найти отличие двух состояний, быть может, тело ее сильно обомлело в, казалось бы, повторяющимся приступе ночной неги. В мутных, то отвлеченных, то точных раздумьях она, незаметно для себя, заснула.
Однако из лап сна ее резко вырвал непрекращающийся, еле разборчивый и все время нарастающий шепот, который окружил ее в ее же, до того, таких тихих покоях. Не в состоянии игнорировать этот гвалт тысячи тихих голосов, Серафима разомкнула глаза. Пред ней стоял тот юноша, который прежде назывался сыном Уриила.
Уриилов сын. Ты не послушала… печально… сама ты выбрала сей путь…
Серафима опешила, потеряв дар речи, она лишь только могла слушать.
Уриилов сын. – Все так же спокойным размеренным голосом – Никто не руководствует тобою, ни я, ни Уриил, ни те, которых чтите вы богами…
Все облегчение исчезло, как будто его и не было. Серафиму охватывал жар, что быстро смешивался с тревогой, отдававшей стуком в висках и учащенным биением сердца, оцепенение, паника читались в широко раскрытых глазах Серафимы.
Уриилов сын. Внемли мне… Вся жизнь твоя – лежит в твоих ладонях. Так было, так и будет. А счастие твое сейчас, с тем, что было до – во веки не сравнимо: то было пение души, а ныне – распад тела. – он выдержал момент без звука – С тобой на этом – не прощаюсь…
Распался сын, сомкнулись очи и сон вернул контроль над девушкой небес.
****
Весь день Серафима провела в мучительных размышлениях о ночном происшествии, она гадала, что сие было: сон, иль быть может чье-то злое наважденье? До вечера проходила девушка в отреченности от жизни, за день она практически не ела и ни с кем не говорила; столь сильна была поглощенность видением. Но к самому вечеру ее положение немного облегчилось.
Вот, она уже сидела у камина, мерно созерцая трескучий огонь, стараясь совсем не думать ни о чем. Тем не менее, когда дело близилось ко сну, ее персона была потревожена слугой, который передал ей письмо, на котором отправителем значился Юстиниан Битрикс. Она торопливо взяла конверт с письмом в руки, все также торопливо, но без толики хоть какого-либо малейшего доверия и ожидания прочесть что-либо доброе открыла его. Затем, начала читать:
«Моя чудесная богиня, я слишком сильно понимаю, какое увечье нанес натуре-сердцу твоему, отнюдь осмелился дерзнуть и написать тебе все то, о чем я думал в дни разлуки нашей!
Знаю, ты на меня зла, и того больше – ненавидишь, но прошу простить меня за мой отъезд, я верю, ты се сможешь. Ведь так умна ты, как красива и мила, и просто глупо было б сомневаться, что на се ты не способна. Тебе лишь сил для этого собрать бы надо, и ты поймешь меня, хоть все ж и молода…
Я обещал тебе, что я вернусь, и я об этом не забыл! Но смута слишком велика и легионы рвут и мечут. Ты понимаешь, я не смогу сбежать с такого поля брани. Сейчас решается войной, что будет с государством, и я лишь место в нем ищу, чтоб в этом месте нам с тобою поселится, однако прежде нужно защититься и всех других, таких как я, лишить своей судьбы, или, хотя бы отрешить их от свободы. Это не легко, крови слишком много… она густа, она вокруг… развал страны, убийство душ, изгнанье слабых. Мне трудно выдержать, но только память о тебе ведет меня вперед, к победе, в бой! И этот бой затянется слегка, он от меня зависит, и от таких как я, а нас тут – сотни тысяч!