Не передать ни словом, ни литерой простой, как сильно я тебя люблю, как думаю о тебе и день и ночь. Как только слягу на привал, так сразу вспоминаю твое нежно-бледное лицо, с которого смышленая ухмылка не сходила. И ровный контур глаз твоих мне в душу впился. Я не могу тут, без тебя… и ты там, тоже погибаешь. Но прошу, прошу сердечно: жди меня, и я приду! Тебе се – обещаю.»
Дух Серафимы разразился дихотомией чувств. Сопровождаемые дрожью рук, в голове боролись мысли. Одни были наполнены прощения и раскаянья, но сонма других, супротив этим набирались злостью, бесповоротным и неизлечимым отчаяньем, банальным непониманием. Серафима проклинала Битрикса и в тоже время так хотела простить, и сразу попасть в день их встречи, но понимала и то, что совершила сама. От напряжения письмо было смято, девушка была зла, но уже не совсем понимала на что она, собственно, злиться, толи на Битрикса, толи на богов, то ли на жизнь и ее шокирующие обстоятельства, внезапно упавшие с небес, что приводило вновь к ненависти по отношению к богам. Серафима думала: «Я чувствую его любовь, его страданье… Но может ли в действительности он себе представить все мое смятенье? Быть может, он меня использовал, сейчас же утешает, коль почувствовал вину? А может, рядом с ним гуляет смерть, теперь пришло и сожаленье, от коего недолго до раскаянья? Неужто сильно любит?.. Место ищет нам, воюет за него… а может это все – слова, ни капли правды? Зачем мне место на крови? Оставить все ради любви, вот смысл есть самой любви. Отречься от всего, что было прежде – удел влюбленного героя! Теперь лишь только то, что впереди, оно же от твоей любви – не отделимо. Наш взгляд был должен устремиться вместе в горизонт, он же решил смотреть один, решать – как лучше будет мне! Да, я не спорю, недавно поступила некрасиво…но не дал ли мне повод?! Мне кажется, близка я ошибиться. Но если он вернется, то все забудется, и я поверю и ему, и прошлому, что с уст так благо льется».
Она прижала смятое письмо к сердцу. Глаза наполнились и болью, и печалью. Еще раз вчитываясь в текст, одарила слезой она бумагу. Перечитывая письмо раз за разом, с каждой новой попыткой отвести от себя все дурное через чувство веры к написанному, Серафиме становилось все больнее и больнее. Через час, она прочла послание в последний раз и с горечью в сердце бросила его в камин. Спустя минуту она осознала, что натворила – она лишила себя памяти – и ей стало еще хуже. Со слезами она удалилась к себе в покои.
Спать она ложилась в полной подавленности, будто бы все чувства, что сопровождали ее дотоле вернулись, но самым неприятным и колющим был сентимент разочарования в себе. Подумав перед сном, она решила вскоре после пробуждения вновь попробовать заполучить всеобъемлющее облегченье.
****
Прошло всего-то пара дней, а Серафима с другом сызнова путь держит в город, на столь похабное гулянье. И, вот, миновало несколько часов склизкого сладострастия, смешения чувств…
Помятая девушка выходит из дома разврата и блуда, но она совсем непохожа на себя обычную, ту, которую сама же наблюдает каждый день в отражении воды в фонтане. Сейчас она была не так бледна, но пылала, щеки и нос покрылись жадным румянцем. Ее сознание было где-то совсем не здесь, что она даже толком не привела в порядок тунику, свисающую с нее, и еле-еле что-либо закрывающую.
Не покрытые обласканные груди встретили выходящего следом Поркиуса, и отстраненное, потерянное лицо их хозяйки бренно обратило на него свои очи.
Поркиус. Что ж, Серафима, ты была чудесна и сейчас! Меня ты дико на страсть любви жестоко порываешь!
Она молчала его балладам в ответ.
Поркиус. Что ж ты молчишь, мой звон златых часов?
Серафима. Чего тут говорить, пуста от горя вновь, пуста и на эмоции. Всех их оставила я там, примерно за тобой, за дверью в дом стыда и удовольства…
Поркиус. – Подходя к ней ближе и кладя руку на плечо – Опять убито говоришь…но, я готов порадовать тебя признаньем! – проводя руками по талии девушки и притягивая к себе – Хочу сказать: тебя люблю и посему старался для тебя!