Серафима несколько выбыла из своего потерянного состояния.
Поркиус. Да-да, тебя люблю еще я с детства! Всегда украдкой глаз шальной был на тебе, а образ в сердце. Мне неприятно было, что какой-то старый шарлатан, с тобой так лихо обошелся. Я все готов отдать, чтобы его забыла… Нет слов для спора, старше он, и пресловутые регалии имеет. Но разве это что-то значит?! От трусости не уберегло столь почитаемое назначенье. – молчание – Но, вот он – я, тебе представлен, ты будешь властвовать и покорять в уделах всея жизни, данной мне, что для тебя хранил я!
Девушка по-прежнему молчала, пребывая в шоке.
Поркиус. Чего молчишь? Я думал, ты подозревала все эти намеренья!
Серафима. Скрыть сложно, что-то в действительности было видно…
Поркиус. И что ты скажешь мне?
Серафима. – Отстранившись – Ответ приберегу пока… Ты должен понимать, что ныне я – не я, чтоб принимать душевные решенья.
Поркиус. Но как?!
Серафима. Ты просто обожди чуток, подумать надо.
Покидая сие мероприятье, у Серафимы в голове царила кутерьма, одно она знавала точно, что ближайшими днями, неделями, а то и месяцами она не собиралась давать никаких точных ответов Поркиусу. Она признавалась себе, что подозревала планы своего друга на нее, но ей часто думалось, что моменты, когда он наконец овладевает ею, должны были сбить неустанный юношеский нрав, а как мужчину с особым местом в ее жизни, она и вовсе не рассматривала Поркиуса. Уж слишком он дурманом ей казался, слащавым и героям на словах, которому лишь иногда можно поддаться. Но, разумеется, уж точно не сейчас! Хотя он и распылялся буйно о том, что хотел бы быть в любовных путах и принадлежать Серафиме, она знала, что все он хочет устроить с точность, наоборот, над нею жаждал власти. С ним и его друзьями можно было время от времени отводить душу, напрягать до наслажденья тело, но серьезных отношений водить с ним – было как-то мерзко, после такого и матери грешно было бы показаться. А тут – всего лишь маленькая забава…
****
Как-то, после очередной фиесты с Поркиусом, при которой ответ так и не был ему дан, Серафима нежилась в постели, неспеша готовясь ко сну и тихо размышляя. Она все думала об этих поездках, о том, что они ей даруют и забирают. Ведь, по сути, такое расслабленье ни капли не походило на то, что она представляла себе дотоле. Оно не лечило, а только лишь заменяло истинные мысли, притягивало своей доступностью, в какой-то мере, экстравагантностью. Происходило только замещение дурных чувств и мыслей легкодоступными, физическими волнами абстрагированности от насущного. Да и было ли сие насущным? Битрикса уж нет давно рядом, только письмо раскочегаривало последствия интрижки, намекая на возможное серьезное продолжение.
Не с тоскою заснула Серафима, однако с чувством легкого недовольства собой и тем, во что она втянулась. Отнюдь, по среди ночи, толи во сне, толи наяву она пробудилась, как раньше, от того, что ее голову раздирали шепчущие голоса. Она раскрыла очи, и, пред ней высился мужчина, которого трудно было описать, его аура расторгала любые земные описательные понятия.
Опять шок, опять оцепенение… Зато мужчина, своею сущностью разбивал всю самость Серафимы, она даже не чувствовала своего дыхания, все мысли, голоса утихли, как только зрительный контакт был установлен.
Мужчина начал говорить, и глас его был устрашимый, укоризненный, возвышенный:
… – Не слушалась слугу ты Брата моего. Теперь распахана земля и до того бывающая орошенной! Она была нежна и девственна, когда упала в чрево ей семя оливы. Отныне та земля, где семю суждено расти сродни болоту!
Серафима. – Едва осилившись сказать – Т-ты кто?
Гавриил. Благовеститель я! При всей твоею худобе сказал тебе святую весть. Однако сможешь ли понять ты сущность сих моих речей, иль также дурно все пропустишь, и как последняя собака судьбу свою ты за руку укусишь?! Предостерегаю я тебя: окстись, пока не поздно, не то потерпишь худо.
Серафима в поту и страхе очнулась, за шторами еще только всходило солнце, а ее уже одолевала лютейшая паника. Такие аллегории ей не чудились чем-то благим, скорее наоборот, она вообще не знала, как все это понимать.