В плохом расположении духа, в тот же день, она отправилась к жрецам, дабы немногим развеять туман неясности сих снов. Жрецы, проведя необходимые прелюдия, соблюдая все обычаи принесли ей весть от, как им чудилось, самих богов: Серафима понесла ребенка.
Девушка опешила, ведь сей сеанс метафизики хоть и расширил границы обозримого, но это обозримое так и оставалось чудовищной загадкой: кто был отец ребенка? Те события, которые произошли за последние две недели внушали собою определенную сумятицу, при том, была вероятность, что отцом был сам Юстиниан Битрикс. Подобные перспективы, ничего кроме совестного ужаса внушать не могли.
****
Через пару дней самобичевания в застенках дома, слезах и льющихся из собственных же уст проклятий, Серафима вышла на прогулку в сады.
Сады Вульгатус казались девушке как бы неприкаянными, как будто не родными, отказавшимися от нее. И трава была ни так зелена, и солнце светило ни как прежде. Хотя Серафиме и удалось сбежать от самопоедания взаперти, конкретный вопрос об отце ребенка никуда не пропал.
Спустя час блужданий по садам, ей неожиданно встретился тот молодой человечек, с которого, как будто, все и началось.
Серафима. – Ни капли не удивилась, монотонно – Ты снова тут, сын Уриила…
Уриилов сын. – С ласковой улыбкой обратился к ней – Как видишь, здесь я. Ни для садов, ни для других, а для тебя был послан снова я отцом отцов всех.
Серафима. Чем хочешь сызнова «обрадовать» меня?
Уриилов сын. Я знаю, мучает вопрос тебя, по поводу семя оливы. Но неужели так глупа ты, что не понимаешь сути вести? Неужто сопоставить все не можешь?
Серафиму покинуло спокойствие.
Уриилов сын. Ты вспомни: кто был оливковым царем не так давно, что, собственно, посеял свое семя.
Серафима. Неужто…
Уриилов Сын. Обязано се семя твоему первому царю, да и не просто так его оливковым прозвали.
Ступор, самопрогневанность, тот же шок… тотальная истерика пронзила Серафиму, она настолько утрудилась эмоциями, что потеряла сознание. Однако юноша уберег ее от стремительного падения. Подхватив девочку, он отволок ее на зелену-траву, куда нежнейше уложил.
Едва придя в себя, она посмотрела на его чистое лицо, лицо внеземного юнца… и все-таки, схожих лиц ей еще никогда не приходилось видеть: «Какое… какое светлое лико…» в бреду шепчет Серафима. Но в тот же момент этот самый бред начал перевоплощаться. Теперь не лико юного сына чудилось ей, а сам Юстиниан смотрел на нее, легонько придерживая. Помимо сего, в голову приходили воспоминания, с необычной ясностью, режущей ясностью, о том, что слышалось ей по смерти Нерона, что это было на самом деле, что-то воистину новое и многообещающее, то, чему она так и не смогла внемлить. Лицо Юстиниана нежно коснулось губами ее лба, после чего она крепко заснула.
****
Тиски сна безжалостно разверзнул Поркиус. Он был испуган, что нашел свою дрожайшую подругу лежащую просто так в садах. Он было подумал, что ее хватил солнечный удар и тут же принялся будить ее.
Друг детства был не на шутку встревожен отсутствием общения с Серафимой последние пару дней, тем паче усугубило его беспокойство состояние Серафимы, в котором она была найдена. С испугом и дрожью в голосе поинтересовался Поркиус о самочувствии подруги, та же, не желая держать тайну в себе, посвятила любовника в детали своих новоиспеченных страданий.
Поркиус. Серафима, я сильно огорчен твоей бедою! Ты так еще прекрасно молода, красива и белеса… Ребенок, думается мне, тебе в сем возрасте совсем же не к лицу! Твое величие, в особенности красота свободы нрава, должна была остерегать тебя от сих страшных авантюр, но дух наивности повел лишь только к заточенью… Не время ноздри затыкать, противясь массе воздуха с Олимпа! Ребенок, ребенок Битрикса! Это ли не есть дорога книзу? Еще не видывал таких историй, где ласточка по доброй воле, стремится всего быстрее в клетку угодить! – он замолчал, смотря на Серафиму исподлобья, будто бы сейчас же совсем разгневается. Но через несколько секунд смягчившись продолжил – Считаю я, свободе вторить также стоит. Ребенка умертвят жрецы или лекарии! Тогда-то ты откроешь мне дорогу, чтоб стал я демиургом твоей свободы новой! Тогда откроются все новые пути, что льстят так Риму, его хозяевам и слугам в то же время.