Серафима недопонимающе взглянула на него. Ее переполнил страх новой судьбы, которую плетет ребенок, сидя в чреве. Однако к изреченьям Поркиуса не возникло никакого отвращенья…
****
Найдя укромное место на своей вотчине, она сидела в тени древа. Пока сквозь листья ветвистого дерева пробивались к ее белоснежной коже лучи утреннего солнца, ее грустно тешило собственное отражение, на которое она пристально взирала, узость и деформация которого навивали ей тяжкие мысли. Ни о чем в сей роковой момент не хотелось думать, однако думалось о многом. Глаза тусклые и поникшие отвечали на ее внимание в отражении, как будто бы проклятьем. Самое же отражение становилось то больше, то меньше… И никак хозяйка его не могла решить, как милее ей паче всего.
По рукам, держащим клинок то и дело пробегала дрож, от того они немели и не слушались девочку. Рой голосов, время от времени сливавшийся в один и задавая вопрос «готова ль ты? Иль все же стерпишь жизнь плода связей своих высоких?». И мысли о Юстиниане предательски подогревали действо: кинжал вонзить в чрево – и конец всему страданью! Серафима слабо верила в возможность возвращения Битрикса, не смотря на его дражайшие заверенья, тем паче Поркиус подбодрял к отмщенью и разрыву всего того, что все еще так сильно вяжет ее со зрелым магистратом. И приходили разные желания: она хотела, чтобы он немедленно вернулся, и все закончилось; и в то же время так не желала его возвращения, ибо как смотреть ему в лицо, при всем бесчестье и ненависти гор?
Но что же выбрать: зов свободы, приходящий чрез жрецов, иль ждать Юстиниана с тяжким грузом за душой? Быть может, смерти под руки отдаться? Как будто все ведет к своей кончине добровольной… Зачем же избирать столь удушающее новое мученье?
«Лишь боги меня судят! Я отдамся в руки олимпийцев и других… и не хочу терпеть всей сей материи губящей, она меня изводит и ум мой забирает! А молодость и честь сама великодушно подарила ей в размен на отпущенье…».
Вот, супротив ея живота уготовался клинок к удару, но руки больно сильно задрожали, глаза заполонили слезы, что немедля окропили тот клинок. И вновь обратилась она к отражению себя, увидев, как несчастна и низка, ее перста разжались. Орудие упало звонко на пол. Сил не было держаться боле, Серафима пала на колени вслед за жезлом судьбоносным, кой так и не был ею подчинен, и кровь младую не пролил… Боязнь и трепет пред ответственностью приговорили Серафиму к продолжению самоистязаний. Ей не дана была та мощь, при помощи которой было право – лишить себя дарованной судьбы…дарована ли ся неизвестная абстракция мирян?
****
Ужас хтони поедал всю метафизику души несчастной девочки последние два дня. И Поркиус все также продолжал давить, настаивая на свободе. Лишь сон смягчал существованье Серафимы.
И, как-то ей приснился такой сон: прекрасный юноша стоит на склоне неизвестных гор, его ласкает Солнце-Апполон, и Венера в уши шепчет детали уз его зефирных. Но кто-то высится над ним, и, этот кто-то недоволен, но не мужем благородным, а чем-то вовсе не отсюда. Нет поблизости того, кто стал истоком недовольства всевышнего созерцателя всего. Отнюдь при этом чуется то, что этот недовольный и бесплотный великан готовит некую великую судьбу юноше на склоне. Он, этот юноша, был подобен самому Гераклу, а ауру его питал весь космос и молоко грудей всея объемлющей Матери–Терры.
Одно лишь только Серафиму удручало: она не понимала кто сей муж. Его лицо она, как бы не силилась, так разглядеть и не смогла, но чувствовала его близость к ней. Его фигура и душа есть жизнь ее, его кровь – ее же реки, а глас, которого не слышно, но о котором она знала – была ее желанной музыкой души. И был так близок к ней, но так неосязаем. Девушка пыталась кинуться к нему, вкусить его вниманье и одарить его своим, но не могла, ей было се как будто под запретом. Как бы не шла она к его ногам, он был безмерно далеко, недостижим и так велик…
****
Поркиус. Младое маленькое чудо, хочу порадовать тебя славным известьем! – обратился к Серафиме.
Серафима. Выкладывай, я жду… попробуй удивить.
Поркиус. Я понимаю копну горечи твоей, но сызнова попробую приободрить! Мне место уготовано в Афинах. Пока лишь только скромное местечко, но ой с каким потенциалом! Я буду словно чудный гиацинт блистать во поле впрок, да, и на будущее, впрочем, светлее всех светил, рассчитывать мне стоит. Глядишь, и истовым патрицием я буду, которому и должно быть на лучезарном месте, кое само себе есть чудо – колыбель историй – друг горел, светился от радости и счастия – Все это сказано не просто так. Хочу тебе я сделать предложенье, дабы по-новому помочь и вытащить из бездны наконец, последний раз, чтоб больше никогда не видела ты темни!