Серафима. Мудрец, мудрец, прошу со всею добротой невинною души, скажи, кого под костылем мне разуметь? Или… на что указываешь ты?,,
Жрец. – Отпуская Серафиму и отдаляясь от нее – Меня с вопросами ты сильно утомляешь… Но понимаю я твое смятенье, страх. Боишься вновь принять решенье, се подобает молодым, не стоит удивленья. А говоря о палке той, я думаю, она – ребенок твой. Подкидыш дней ненастных у Венеры, и, последствие больной и легкой ласточкиной мысли. Во избежание присущих молодым вопросов-сентиментов, укажу: лиши зародыша ты жизни. И, думаю, поправишься чрез пару дней-недель, и заживешь как сказано в посланьи.
Девушка молчала, не зная, что сказать. Так простояла минут пять, но жрец прервал молчанье.
Жрец. Теперь, решенье за тобой. Коли решила изничтожить паразита, то не стоит слишком медлить. Я и мои ученики изгоним плотояда, а коли нет, так нечего тебе тут больше делать!
****
Жизнь, мирно уподобляясь орхидее цвела у подножия Везувия. Этот цветок распускал свою белизну ни одно десятилетие, его прекрасные прародители могли бы гордиться им, ровно также как и потомки тонких изящных лепестков и царственно-вычурного ядра.
Однако, боги не всегда благосклонны к эстетике. В красивом они видят наказание для человека, своим искушением предмета и лишением сего в самые волнующие моменты. Дымом и гарью была умерщвлена орхидея, лавою похоронена. Тысячи судеб слились в одну как конец земного пути.
В тот день, жрец примерил на себя образ богов, глаголя их словами, он быстро склонил еще растущую орхидею к смерти. Асфоделевым лугом сотворил он тело Серафимы, заискивающе подобрался к разуму ее, что превратил в Элизиум, чрево же ее уподобил Тартару. Но, точно ли именно так, как и представлял жрец все задалось? Быть может, Асфоделем стался разум, Тартаром – сердце и душа, а чрево – Элизиумом? Это было неважно, он исполнил волю богов, взял власть над телом женщины и Везувий изничтожил Помпею и Геркуланум.
****
Прошло несколько дней, Серафима понуро и без лица созерцала с балкона неясный день глазами, еле блестевшими из-под полуоткрытых век. День изо дня после изгнания плода проводила так девушка, ничто не привлекало ее, более не манило как до сего, даже голоса внутри, свой собственный голос пропал…растворился в бесконечностях ничто. Таковое состояние нельзя было обозвать ни тоскою, ни грустью, ни страданием. Оно отражало подлинную пустоту, эхо трагедии и бури бывшей когда-то страстью.
Так бы и продолжала существовать Серафима, но в сей день объявился Поркиус. Он не спеша поднимался к алтарю бренности, чьим достоянием была Серафима. Будучи уже близко, он едва ли не споткнулся, а вид его и до того был мало схож с уверенным и радостным. Следует ли говорить, что с оным образом не несут благие вести?
Когда он поднялся к своей богине, она никак не отреагировала на его появление. И сам он не спешил зачинать речь. Долго молчав, он как будто прекратил дышать, его совершенно не было слышно. Словно каменная статуя, без движений, практически без признаков жизни он чего-то ждал… или не решался сказать. И была бы ся картина мертвой тишины, что есть истовый антипод жизни вечной, если бы не проговорила сама Серафима:
Серафима. Я все ждала тебя, но ты не приходил – молчание – чего так медлил?... Или уже забыл о том, что обещал, и то, на что меня сподвиг ты? Сейчас минута жизни моей та, в которую одою быть ужасно тяжко…
Поркиус. – С ясно слышимой неловкостью в голосе – Прошу прощенья, луч света ясный Апполона, мне тоже было тяжело…
Серафима. Тяжело?!