Все есть красота – думал Юстиниан – мой народ, моя империя, даже мой император… но красота эта понятна только человеку знающему, что такое сама красота, и видевшему кошмар нищеты, дикость развала и рассвет пустоты. Да и у людей за базис взят принцип «другой и более успешный – всегда виноват больше моего». Удел верхов же – это видеть всю ситуацию, весь этот обширный мир, который нас окружает… Пока одни страдают лишь сегодня, другие заведомо страдают не только сегодня, но и вчера, и, более того, завтра. Но мало только страдать, дело – всему голова, кто только и делает, что страдает, тот, и вовсе не живет.
Восстания, восстания, всюду эти восстания… Но, если подумать, это ведь все равно, что колесо – замкнутая фигура. Вот победят восставшие, допустим патрициев, скинут их, и сами станутся ими же, только это будут псы в львиной шкуре, их манеры быстро прояснят оное. Однако вновь пойдет история по кругу, тогда как и было до того, нескольким поколениям придется сменить друг друга, пока новые рабы во власти не заимеют традицию демократии и скинут шкуру короля зверей. Только после признания себя собой всем все станет ясно, тогда начнется исповедь, раскаяние, слезы… то есть то, что есть суть демократия – сожаление о своей истории.
Бесконечность видел с террасы Битрикс в этих холмах и зеленых тянущихся далеко за горизонт землях. Ему казалось, что эта безграничность как мысль – идеальна и очень сильна, ибо, рождаясь, мысль не имеет перспективы умереть или иссякнуть. Несмотря на то, что носитель их смертен, сами мысли, которые со временем превращаются в идеалы и основы – вечны, особенно если это прекрасные мысли, изящные размышления. И пускай кому-то иногда кажется, что некоторые идеи мертвы – это не так, пока хоть один ум на всей земной тверди думает о них – они существуют. Как я – размышлял Юстиниан – не могу дотянуться даже глазом до конца этих земель, так и мысль не могу я объять своею хваткой, лишь разум мой способен создать только видимость этого, придав ощущение полного знания вещи, и ее понимания. Много цветов, деревьев, насекомых и другой живности обитает на этой земле, на этой бескрайности, подобно сему же и мысль является плодородной почвой для дивных растений. Как виноград произрастает из гумуса, разрождаясь сладкими плодами, так и дела зиждутся на образах, бытующих в сознании, и как виноград может принести попорченные ягоды, так и действия могут разразится неблагоприятными результатами. Но, если существуют Боги, то существует и конец всему, что даже бесконечно, ибо желание их воли есть конец, а если нас не будет, то конец и им, мы ведь для них – слуги, без слуг и господина нет… а там уж, и, господства.
Патетичные раздумья гостя прервались, когда на террасе появились дева Альба и ее дочь. Первая подошла к Юстиниану, и положив на спину его руку, заставив обернуться и отвлечься от созерцания местных эстетик – Юстиниан, мой милый мальчик, что сыном мне так хочется назвать. Ты как? С тобой мы виделись последний раз 14 лет тому назад, ты был совсем юнцом тогда, ты сильно очень изменился, похорошел и вытянулся впрямь, уж скоро царствующего Зевса углядишь, который правит всеми нами с вершин великого Олимпа.
Юстиниан. Ох, тетя Альба, как рад я видеть вас, почтен и счастлив довольствоваться вашей теплой сердец! – улыбнувшись отвечал – Да, и взаправду, ваша семья сойдет мне уже как за свою, за что я также благодарен.
Альба. И славно, молодо ты говоришь, но хватит нам приветствий. Смотри – указывает на свою дочь – это чудесный, как сапфир голубоглазый, есть дочь моя. Узнал ты, спустя более десятка лет, ту, что видел чуть-ли не в пеленках?
Юстиниан. Я мал бывал еще тогда, как полумесяц – лишь лико предпосылки истинной луны, но про пеленки – слишком сильно вы сказали… Ей было в те года всего пять лет, но и тогда, когда мы с ней играли, ее чувствительность и апофеоз превозносили перед всеми. – приблизился к младой девушке – Серафима, ты сильно повзрослела, рад видеть вновь тебя, такой подобной Рее Сильвии, прекрасной из прекрасных, важнейшей из важнейших.
Серафима. Приятно видеть в доме ладных из людей! Прошу, прости меня, Юстиниан, тебя я ведь совсем не помню. Всего-то-навсего, я вспоминаю только малые отрывки… Но знаю, нам с тобой, играть было всегда приятно. Единственное, что сильно в памяти моей укоренилось, перед моим взглядом словно первые рассветные лучи – твой детский одухотворенный смех и томность глаз, противоположных шуму радости и детскости телес. – Сделав паузу – твой взгляд и ныне грозен…