… Не будь так спешен и строптив, великолепный Гавриил.
Серафима созерцала их в падении духа, она трепетала пред видом сих небесных глыб.
Гавриил. Тебя не раз предупреждали! Всея плеяда дивных звезд в незабываемом восторге от твоих решений! Чего молчишь ты, Уриил? Не ты ль ее оповещал, не твои ли слуги этим занимались?
Уриил. Ее пытался просветить, но нет такого человека, над коим мог бы мы порешать. Она сама свершила выбор, отдавшись духам красоты, величия, пороков… Не нам быть должно преткновеньем человеку. Мы лишь доводим до умов, как укротить свой пыл упрямый, как погасить грехом испорченный огонь.
Гавриил. – Обращаясь к девушке – Дитя, пришли к тебе в последний раз, твой разум хрупкий просветить… Не бойся нас, тебе мы нитью красной никак не шьем смертельный приговор. Одно запомни – сама ткачиха, та, что паутины распускает!..
Уриил. И то, что будет дальше, судьба бедовая твоя – твоих рук дело. Мы лишь слова последних уст в твоею доле. И перст наш божий, не устремлен тебя убить. Но все же скажем, что дело близится к покою.
Гавриил. Что ж, Уриил, друг дорогой, открыть мне плотную завесу, развеять сей языческий туман?
Уриил. Тебе сие, Благовеститель, дело доверяю. Открой ей то, что потеряла в глубинных муках и тоске.
Гавриил. Тот юноша из снов – дите веков ненастных, созданье непорочной и возвышенной любви, рожденное в минуты сладкой ночи, семя оливы – титан отца, младенец нежный… Коему стать было дОлжно, мерилом несоизмеримою судьбы. Был осужденный стать великим, о нем бы много было слов, и ты, дитя, упала б ниц при восхищеньи, когда принес бы он вино и хлеб в твой дом. И был бы славой обожаем, и был бы вами он любим…
Уриил. Но ты его изгнала прочь с порук сей жизни. Ни дня, ни ночи не увидит, и солнце взглядом не окинет, и воду босыми ногами ему не суждено так просто посетить. Он никогда не угоститься виноградом, другой еды не вкусит. Тебя ни раз он не обнимет, перед отцом не будет стойко возмужать, никак не скажет он «спасибо» и не увидит радости твоей…
Они замолчали. И Серафима не знала, что сказать в ответ.
Гавриил. О, Уриил, пора вертаться к Богу, пред ним нам должно дать ответ.
Уриил. – Исчезая, как и Гавриил – Прощай, дитя пороков, многобожья, нам больше нечего сказать.
****
Она робко проснулась под тем самым оливковым древом, где впервые попала в чары любви, где первый раз восхитилась телом человека. Трава щекотала ее тело, и солнце светило так ярко, как как будто бы никогда дотоле не светило, а небо…небо было голубее и чище того, что ей при жизни доводилось видеть.
Поднявшись, Серафима осмотрелась. Это было все тоже место, отнюдь сейчас оно ощущалось и виделось ей одухотворенным, но в тоже время каким-то не таким, через чур тихим и пустым. Внезапно девушку окрикнула фигура в черном. Приглядевшись, она рассмотрела в ней зрелую утонченную женщину в черных одеждах, свисающих аж до земли. Та женщина подошла к ней, взяла за руку и сказала: «Пришла я за тобою. Твой путь, наполненный страданьем, духом трагедий и мечты, сейчас окончится… со мною». Серафима крепче сжала холодную руку незнакомки, сопротивляться ей не хотелось, да и не было нужды. Она впервые была просто уверена, что так нужно, что никак иначе поступить нельзя. Уходя из-под оливы, Серафима было уже подумала о вчерашнем, о прошлом своем, но в тот же миг, все пропало из ее головы, а на душе и на теле стало так легко… слишком легко…
Конец