****
Сегодня ярко светило солнце… – Нерон умер! – сказал гонец Юстиниану, от чего последний изрядно побелел и, опешив, потерял дар речи. Не столько магистрат был задет потерею такого кесаря как Нерон, нежели самим фактом смерти оного. И то, лишь потому, что ладно складывался путь во все стороны карьеры. Лихие времена, дележка власти – всегда благоволят дешевому успеху в кругах политики и силы.
Нерон умер… великого строптивого орла нет больше в небе, над златом всей мощной империи! – Мыслил магистрат – судным истерикам и острым чувствам, кажется, пришел неистовый конец. – Юстиниан ходил туда-сюда по комнате с серьезным каменным лицом – его огульный нрав, метающий по нам то молний стрелы, то волны океана сбылся наконец. Ну, что ж… – Он подошел к большому вычурному столу и положил на него руки – Вся эта кутерьма есть суть отличный шанс во власти закрепиться, и глупо было бы к сему мне не стремиться. Есть подозрения на то, что ужасающий пожар грядет – резня! Ведь те, кто ратует в войсках, имеют свой печальный взор на трон и на того, кто должен быть на нем.
Немножко помолчав, обдумав все высокие дела, что были связаны лишь только с Римом, Юстиниан поддался сентиментальным мыслям о насущном и о личном – Чем же я так раздосадовал богов? Чего же им угодно, меня от маленькой puellarum отвлекать? И не хотел бы я подумать, что мне важнее сласть господства над людьми, что ныне в перспективе, чем нежная оливковая страсть, под тем же древом…
Юстиниан присел за стол, массируя перстами дребезжащие виски, он решал нелегкую дилемму в голове – Серафиму я – безоговорочно люблю, и так уехать просто – не могу. И самому представить это мерзко! Особенно впадая в те воспоминанья, которые вот только свежим полотном мои чертоги разума покрыли. Однако политика не терпит пряных музык и речей, которым я охотливо поддался! Прослыть среди патрициев и прочих из сената, каким-то еще маленьким не зрелым сорванцом – вот, это страшно. Что ж делать мне? Мужскую честь любовника предать, иль патриота?
Как трудно о подобном рассуждать! Я чувствую себя паршивцем! Как будто белая ворона, но все-таки с нутром, отнюдь не белым, и вывернешь се наизнанку – получишь черную собаку… – Вздыхая тяжко – представив лишь ее лицо, так до империй дела – нет! Моя душа к материям стремиться, и так же с ними хочет и простится. И голосок, и тело Серафимы, кажется, еще сто лет во снах мне будет снится, если ее покину я, и не смогу вернуться. Кто знает, чем все может обернуться? Но даже так, я должен раствориться, чтобы не смочь повторно ей взглянуть в глаза и этим райским фруктом насладиться! Но если же останусь я, то райский фрукт сгноит меня, и не своим отрадным вкусом… Дабы тот фрукт из рая был, надо сей рай оберегать и гордо стражей заправлять, иначе же и фрукт заоблачным быть скоро перестанет, и сам отведавший его на пустыре свои года состарит.
Когда Битрикс подвергался бегу по мыслям, от скорого потока его отвлекали быстро возникающие образы из прошлой ночи – как может солнце быть оставлено лучами? – несправедливость, как всегда, застала врасплох изрядно мнящую о себе букашку, из целого огромного улья.
Встав и подойдя к гонцу, Битрикс сказал, тяжело вздохнув – Завтра еду… день мне за срок, ведь надо бы еще собраться…
****
Пока один смотрел за горизонт, другая созерцала небо. С балкона, Серафима любовалась чистым лазурным безграничьем. Ей казалось, что никогда еще не было такого чистого неба. И, вроде бы, такого быть не могло, но что за наваждение ее охомутало? Такая свежесть и невинность сущих в вышине-высот ничем иным, как иллюзорным сновиденьем чудилось – как может чистым быть свидетель всей исторьи? – Чем больше Серафима наблюдала, тем более, ее желание ко сну в постель склоняло. – Не выспалась, быть может, я? Где видано, чтобы при свете дня неимоверно в сон клонило? Еще при солнце палящих лучах, чего-то Сол сим душным днем, довольно крепко зол на свет, что нас морИт такою силой! И видно сильно Сол желает подсобить богине ночи-Нокс, что я так спать хочу… – зевнула, глаза от мира повела и в комнату с балкона пошагала – Ох, столько дел, ах кабы встретиться еще с Юстинианом. И все же, отчего так чисто там, на высоте? Когда такое было? Похоже, боги шлют мне знаки, да я глупа – не понимаю… Ну, что мне тут терять? Юстиниан немного подождет, пока я высплюсь, протрезвею. Ибо когда бы тут не опьянеть, вкушая ночь всю наши соки? Любовь, однако дело почти одних затрат, не отдыха, как оную малюют. Ведь сильно я устала наслаждаться… мужчина крепок, тут, вероятно, любой бы было трудно удержаться… – Заснула Серафима.