Во сне, она увидела себя, стоящую все также на балконе, ровно как тогда, когда о небе размышляла. Но лицезрела свое время не из глаз своих, а из дали, что близится все к ней, и глас тогда раздался в мире, и мир тот будто содрогнулся! Его слова были подобны обвиненью: «Антихрист мертв, но так ли это?». И вот уже, сама есть суть нежнейшая девчонка, лежит вжимаясь в мягкую постель, и по лицу ее что-то крадется.
Глаза открыв, на лежбище по обок с девушкой сидел Юстиниан, его перста гладили губы спящей. Уже стемнело, – весь день проспала Серафима – на улице шел дождь, предупреждающий дурную весть и атмосферу нагонявший.
Юстиниан. – Взял и ладонь Серафимы – Я не хотел нарушить сон твой чуткий… Но я пришел сказать тебе, наша идиллия – мертва уже в утробе…
Серафима. – Все только просыпаясь – Чего?!
Юстиниан. Или, быть может, заморожена она теперь, и дальше будет…
Серафима. О чем ты говоришь? – Недоуменный ропот сквозь путы тяжких снов стремился к Битриксу.
Юстиниан. Кесарий – мертв, покончил свою жизнь титан, любимый всем народом. Сие же означает то, что мне, как магистрату, следует покинуть си чудесные края, и спешно вникнуть в сути дела, что, не скрывая, готовит в обществе раздор и пламя.
Серафима. – Убирая ладонь Юстиниана с уст своих – Не говори… к чему ты клонишь… – неловкое молчание творило тишину минуты две – Я не глупа! Сама уже все понимать в твоих словах после раздумий стала!
Юстиниан. И что же? Злишься ты?
Серафима. – Поднимаясь – Злюсь? Да как же?! Я в восторге! Попользовался мной, теперь же хочешь улизнуть! Разбить мне сердце норовишь, забрав плод юности чресел золотых…
Юстиниан. Не принимай так близко к сердцу, и не морочь себе сознанье! Ни слова не звучало, о том, что я тебя во век и века век бросаю!
Серафима. Ну брось! Я все прекрасно знаю… такой как ты… на слово мастер… молодой, красив как Аполлон. Знать ваше племя – не наука, чуть что, сразу уходите без звука!
Юстиниан. – Тихонько встал с кровати – Ты глупа, но все-таки, тебя – люблю, и слушать бредни не настроен… Я ухожу, но не прощаюсь. Жди письма, приеду – обвенчаюсь.
Юстиниан неспешно выходил из комнаты, а вслед ему уже совсем не сонная кричала:
Серафима. Беги! Бросай! Не верю я твоим словам! Сегодня я – твоя, но свет зари, уже – чужая… Трус… пиши мне сколько хочешь! Тебе не верю я, ибо наивность не черта Вульгатус!
****
Как яд по венам, пульсировала в Серафиме тяжкая тоска. Предательство стерпеть ей было лихо невозможно. Душа вся расплавлялась, как кожу с ее телес снимали, так очень сильно поворот судьбы, уготовленный богами, не мог похвастаться ничем иным, кроме как сплошным разочарованием. А чувство несправедливости, облаченное шкурой молодости едва ли давало сидеть ей на месте.
Битрикс уехал рано утром, чем, собственно, и посеял в кулуарах мирка Серафимы сущий раздор. Будто бы вся нежить Аидового царства вела войну со светом, который теплился в сердце девушки, и войну эту, нежить – выигрывала, буквально беря жестоким мором каждый очаг концентрации надежды на что-то доброе. Один мертвец подчас срубал добрый десяток голов светлейших воинов. Их златоукрашенные шлема, прямиком с отрубленными головами, давились монструозными лапищами почивших, мертвые прорубали себе путь к солнцу, в надежде окутать его вечной темнотой.
Тоска, озлобленность, ощущение покинутости преследовали Серафиму день за днем. Вот, уже вторую луну сменило солнце, наступил третий день, а ей все тошно. Кипящая злоба, рожденная гордостью маленькой девочки, не давала ей покоя, изводила до головных болей и непрекращающейся хандры.
И, в этот жаркий третий день, она все также размывалась в безделии, на едине со злыми мыслями и неистовою скукой. Альба застала свою дочь в атриуме, созерцающей свою грусть из бассейна – К тебе, печаль моя, твой старый друг пришел. Его ты встретишь? – Серафима лишь легонько кивнула головой в ответ.