Пока она все также оставалась на месте неподвижно, в атриум вошел чернявый юноша не самого высокого роста, чуть старше Серафимы. Он обогнул бассейн так, чтобы иметь возможность посмотреть прямо в лицо депрессии своей подруги.
Серафима. Поркиус? Приветствую тебя… чего хотел ты?
Поркиус. Тебе тоже здравствуй, мой Кристалл! Тебя я видеть сильно уж хотел, ведь о твоей хтонической беде гуляет пылкий разговор среди соседей и друзей.
Серафима. Не мудрено… ведь человек, и даже самый близкий, умеет мало голову держать, и честь свою к ногам не скинуть, одной пустою болтовней… – пауза – И сильно разнеслось все?
Поркиус. Мне чудится, могло быть и страшней.
Серафима. Ясно… а что же говорят, скажи пожалуйста подробней?
Поркиус. – Садясь на край бассейна – Не думаю, что тебе надо это знать… А впрочем, молва неважная идет, да и… не среди многих.
Серафима. Нет-нет, мне интересно.
Поркиус. Ну-у, говорят, в твоей душе раздор посеял какой-то, вроде как, легионер или политик. Мол в сердце он тебе кинжал вонзил, и мягкая твоя натура гибнет посему, в трагичных муках.
Серафима. Все это – лирика, ни звука истины не слышу. Ты, право, укрываешь от меня молву о том, что возлегла, пади, со стариком с сената… Не гнушись, да расскажи, какой меня малюют!
Поркиус. – Повысив тон – Серафима! Хватит нести чушь! Себя ты губишь только так и кроме – ничего! Твой дурной тон, мне – непривычен, не по вкусу… глаза мои, тебя такою увидавши, не ведают с моим же сердцем лада, мое нутро не верит, что ты смогла так просто убиваться!
Серафима. Ах как легко вам размышлять, любви не ведав никогда, тем более, пощечины в никои век не принимавши от того, кого ценил так сильно, кому доверил стороны свои… и твердь души своей и мягкость сердца, тепло груди и космос глаз! Предо мной весь мир – разруха…
Поркиус. Признаться честно, красиво рассудила ты, но в твоих муках скользит лишь только драма, но жизнь ведь, – не театр. Пора бы маску грусти снять, а с этим амплуа, уйдет и миф сей яркий. Забудешь ты о нем – недолго — вот, – и попросту простишься, чрез год не вспомнив сути. Закон тут прост – не думать боле и беда уйдет.
Серафима. Любовь – не меч, ее ты в море не откинешь, любовь – не лист, ее не разорвешь и не сожжешь в огне трескучем…
Поркиус. Есть правды доли в сих словах, но также и ответ! Ты говоришь «ее не разорвешь и не сожжешь в огне трескучем», но в этом – кроется секрет. Любовь есть самый пламенный огонь, кой иногда, бывает, затухает. Но это – вовсе не беда, ибо его мы разжигаем!
Серафима. – Недоуменно смотрит на Поркиуса.
Поркиус. Да-да, – хвала любимой всем Всенере! – мы в силах новое кострище на прахе прошлого зачать! И, это я умею… тебе не много стоит знать, но думаю, хотела б ты, стать вновь мелодьей, а не тишиной… Я, верно, рассуждаю?
Серафима. Звучит сколько заманчиво, так и наивно. Тебе все только вытянуть меня из омута смертей моих духовных. Твои красивые слова – ловушка, троянский конь, мое паденье.
Поркиус. Я говорю тебе, но отвечает мне трагедья! Ты слишком далеко во мраке заблудилась. Когда я говорю о счастье, что есть простое, ты говоришь о смерти-тупике.
Серафима. Так, что ты предлагаешь…?
Поркиус. – Возрадованно – Хвала богам! Неужто интерес взыграл, и юность вновь открылась? Вернее, разбудить их смог в тебе! Не без труда, конечно.
Серафима. Не стоит поспешно радоваться слову, когда такое слово есть вопрос… на кой ответ я, все же, жду.
Поркиус. Не буду многословить, скажу вот как: давай – на днях – со мною съездишь в город. В его стенах, я знаю, как развеять мысли о таком, о прочих грезах. Тот самый огонек, который, кажется, потух, мы сызнова подпалим… тогда он станется пожар, что был пару десятков лет назад в самой столице! У меня в городе – хорошие друзья, они нам с радостью помогут.