– Фу, – отвечает кто-то мелкий, судя по еще не сломавшемуся голосу.
Сменяется освещение: из темного становится тускло-желтым, а после – ослепительно-белым.
Копошение справа, потом слева.
Отдаляющиеся шаги. Хруст… очень знакомый хруст.
Снег, что ли? Когда я был человеком, его еще не было. Или же был?..
Увлеченный мыслями, не сразу обнаруживаю, что на меня смотрит еще одно огромное лицо. Мальчишеское, конопатое, с блеском в глазах. Таким, какой был у нас со Щербатым, когда задумывали очередную пакость.
– Ну ты и урод, – говорит пацан, хватает меня и вертит. Сжимает кивер пальцами, пытаясь снять.
Тррреск.
– Фу, еще и пачкаешься, – пацан морщится и бросает меня лицом вниз.
Падаю в простыню, которая выскальзывает из-под меня.
– Лучше гляну, чего он тут прячет.
Лежу сверху на останках таких же солдатиков, какие были со мной в пластиковой коробке. У кого оторвана голова, у кого сломаны ноги и руки. Раны зияют подгнивающей плотью. Я словно на поле боя среди настоящих гусаров. Последний выживший, тщетно надеющийся на спасение.
Вокруг мертвецы.
Мертвецы, мать твою!
– Вот ведь старый задрот. За сорокет уже, а все игрушками балуется, – хмыкает пацан.
Слышу отдаляющийся хруст снега.
И вглядываюсь в целое море убитых игрушек подо мной.
Нужно скорее выбираться! Как только смогу шевелиться вновь.
Х Х Х
– Так и не отдашь нож? – покручиваю кольцо указательным и средним пальцами.
Такое блестящее, чистое, даже мое отражение в нем просматривается.
– Да заткнись, – бурчит Щербатый. – Только и делаешь, что хвастаешься дурацкой добычей! Подумаешь, не перепало один раз.
– Золото, – намекаю ему с усмешкой.
– И че? Твое же теперь.
– Мое, – произношу гордо, с улыбкой.
Обычно мы со Щербатым храним наворованное в тайнике, но это кольцо я захотел оставить себе. Долгое время прятал под матрасом и носил на веревке на шее, скрывая футболками и рубашками. Пока однажды все не изменилось.
– …йся.
– Ну пять минут еще, – сонно бормочу.
– Да просыпайся уже.
Лениво приоткрываю глаз. В миллиметре от него зазубренное лезвие ножа. Перевожу фокус от его кончика к ручке, а от той – к руке и лицу.
– Я мог бы срезать веревку и ты бы ничего не почувствовал, – тихим шепотом делится Щербатый. – Но так мне кажется правильнее.
– Че ты хочешь? – сиплю, осторожно приподнимаясь на локтях.
– Его, – острие касается моей груди через ткань футболки.
– Сердце, что ли? – невольно прыскаю.
Взгляд Щербатого становится жестким и колючим, как мой ненавистный и единственный свитер.
–Его, – с нажимом повторяет он.
Все и так понимаю. Лезвие сейчас аккурат внутри кольца.
– Так забери, раз так хочешь.
– Не-ет, – с усмешкой тянет Щербатый. – Сделай вид, что ножа нет, и ты мне по доброте душевной его отдаешь.
– А не то что?
Кожу на груди колет и режет.
– Не то прирежу тебя, и ничего мне не будет.
Спокойный тон и абсолютно уверенные в своей правоте глаза пугают куда больше мысли, что я расстанусь с единственным сокровищем. Это больше не мой друг. Это кто-то другой. Совсем чужой.
– Как это не будет? Посадят тебя.
Щербатый улыбается и едва слышно смеется, чтобы не разбудить остальных сирот.
– Нам двенадцать, ты забыл? Меня разве что отведут к детскому психологу. А я расскажу ему слезную историю о том, как ты надо мной издевался. И что я просто хотел жить.
Поднимаю руки и снимаю веревку с кольцом. Сжимаю так крепко, что на ладони остается след.
Протягиваю Щербатому.
Он хватается за веревку и дергает, но я не отпускаю.
– Да подавись ты этим кольцом, – разжимаю руку, и Щербатый отлетает назад, падает и будит остальных.
Пока сонные мальчишки пытаются понять в чем дело, он ловко прячет кольцо за пазуху и складывает нож. О ноже знают все в этой комнате, но о кольце только мы двое.
– Че опять не поделили? Ночь на дворе! – возмущается кто-то.
– Да я просто поболтать хотел, а он шуток не понимает, – с привычной глуповато-добродушной улыбкой говорит Щербатый.
Отворачиваюсь и ложусь на бок. Раненая кожа на груди ноет. Замечаю на футболке едва видную дырку и темное пятнышко.
Х Х Х
Скованность отступает.