Наконец-то! Шевели уже оловянным задом.
Поднимаюсь, упираясь в останки солдатиков-неудачников. Все они – лишь груда хлама. Неважно, были ли они такими же, как я. Я выживу, а они – уже нет.
Решимость подхлестывает.
Взбираюсь по телам и головам к краю плетеной корзины. Подпрыгиваю, цепляясь за выступы.
Есть!
Вишу головой вниз, как загнутая трубочка. Приподнимаюсь, опираясь ладонями на корзину. Белое покрытие на руках потускнело. Наверняка перемазалось в останках других солдатиков.
Поднимаю взгляд. Передо мной расстилается полотно снега. Протоптанная дорожка ведет к дому.
Если бы у меня сейчас было сердце, оно бы вздрогнуло.
Тот самый перекошенный дом, где жила старуха.
Почему именно он?
Сбрасываю оловянное тело в снег. Он чуть приминается подо мной, но я ведь почти ничего не вешу.
Поднимаюсь. Оглядываюсь.
До поломанной калитки и забора идти целую вечность.
А вдруг кто-то из людей выйдет, и я не смогу уйти?
Опасения прерываются жесткой мыслью: Нужно пробовать!
Разворачиваюсь и иду, оставляя крошечные следы. Не оборачиваюсь, надеясь, что когда эти следы заметят, я буду уже далеко.
Вот только с каждым шагом проваливаюсь все глубже и глубже.
Да что за черт?!
Опускаю голову.
Вижу нечто серое. Вспученное.
Что за?..
Заваливаюсь вперед, в последний миг успев вывернуться, чтобы видеть небо, а не снег.
Холодное, серое, оно словно упрекает меня в невежестве.
Сейчас ведь зима! А ты из олова! Совсем долбанулся?
При минус тринадцати градусах по Цельсию олово начинает тускнеть и разрушаться, становится серым. А в минус тридцать три градуса уничтожение происходит быстрее. Оловянная чума – вот что меня сразило.
Упрекать себя поздно.
Не думал, что ненавистная химия вообще в жизни понадобится…
Будь я человеком, сказал бы, что не чувствую ног. Сейчас я и вправду их не ощущаю, как и всего остального.
Веса тела.
Прикосновения мороза.
Только страх, оседающий в глубине подсознания.
Так я умру?
Вздох сорвался бы с моих губ, если бы я был прежним.
Нет!
Поворачиваюсь на живот и ползу, оставляя за собой серую оловянную крошку.
Пока глаза смотрят, пока это дурацкое игрушечное тело двигается, я буду бороться.
Пальцы сереют и распухают, расползаются.
Предплечья заходятся трещинами.
Кивер скручивается ко лбу, норовя заслонить обзор.
До заветных ворот еще так далеко!..
Белая полоса горизонта. Протоптанная людьми дорожка. Чернеющие скрюченные пальцы деревьев.
Когда-то добраться до них было так легко.
Подтягиваюсь остатком правого локтя и вновь замираю против воли.
Теперь точно конец.
Х Х Х
– Господь Всемогущий… – бормочет кто-то. – Что же с тобой делать-то?
Нечто темно-вишневое перекрывает глаза. Ничего не вижу, могу полагаться только на слух.
– Вот поднесу к печке, сразу согреешься.
Торопливый хруст снега сменяется поскрипыванием половиц. Сквозь просвечивающую ткань яркость улицы переходит в тусклый свет желтой лампы.
Ткань пропадает, а я оказываюсь глазами к потолку. Сверху смотрит морщинистая старуха с растрепанными волосами и подслеповатыми глазами.
– Что же ты на улицу побежал? Сидел бы в подвале, – бормочет она участливо.
Тон заботливый, как у… мамы? Чужие мамы часто так ворковали с детьми. А мне неведомо, что означает мама.
– Помню я тебя, наглеца эдакого. Заявились с дружком посреди ночи, еще и кольцо украли, – выпучив глаза, старуха склоняется ближе и всматривается. – Зарезали дружка-то твоего! Знал?
Домахался, значит, ножиком. А я всегда ему говорил, что однажды он за него получит. Мог бы отдать мне за кольцо, оба были бы довольны.
– Поделом ему. Последнее от моей роднули забрали! Изверги! – Из причитающего шепот переходит в яростный. – От кровиночки только кольцо и было, так и то отняли, проклятые!
Слюна изо рта старухи летит мне в лицо. Ее подгнивающие и желтые зубы пошатываются.
– А может просто спалить тебя? – она сжимает меня и замахивается.