Я растерялась. Да, пожалуй, о равнодушии я знала мало. Вот о ненависти я знала практически все, а о равнодушии – действительно мало.
Вспомнилось перекошенное лицо отца, испуганный взгляд Олежки, затравленный вид матери.
– Он сломал мне жизнь, – сказала Элеонора Константиновна. – Просто проехал по мне катком и размазал меня по асфальту.
Она потерла рукой глаза и откинулась на спинку кресла.
Я беспомощно молчала, не зная, что ей сказать.
– Разве Вы не были ему нужны? – поинтересовалась я, наконец.
– Ему никто никогда не был нужен, – усмехнулась Элеонора Константиновна. – Его всю жизнь интересовало только одно – его работа, и для достижения своей цели он шел по головам. Да, я была нужна ему – как декорация. Как красивая кукла, с которой можно выйти в свет, и которую, вернувшись домой, можно убрать назад в ящик.
Неужели она говорила про Виктора Петровича?
– А Вы когда-нибудь пытались что-то изменить? – спросила я.
– А ты когда-нибудь пыталась открыть головой железную дверь, запертую на замок?
– Тогда почему Вы не ушли от него?
Элеонора Константиновна снова усмехнулась.
– Раньше не могла, теперь не хочу, – ее губы растянулись в подобие улыбки. – Я подожду. Осталось недолго.
Она встала и нетвердой походкой пошла к лестнице.
…
Этот странный разговор произвел на меня сильное впечатление. Настолько сильное, что после ужина я решилась заговорить с Виктором Петровичем.
Он как раз рассказывал мне, с какими трудностями столкнулся, когда возглавил институт, когда я не выдержала и перебила его:
– Виктор Петрович, скажите, Вы любите людей?
Он запнулся на полуслове и недоуменно посмотрел на меня.
– Что вы имеете в виду? – спросил он настороженно.
– Ну, понимаете, послушать Вас – так получается, что всю жизнь Вас окружали одни лишь завистники и недоброжелатели.
– Так и было, – жестко сказал Виктор Петрович.
– Не может быть, – не сдавалась я. – Разве у Вас не было настоящих друзей?
– Не было, – отрезал он. – Всем от меня всегда было что-то нужно. Кому деньги, кому должности, кому слово, сказанное в нужное время нужному человеку. Даже моим близким, по большому счету, был нужен не я, а мои деньги и мое положение….
– Да почему Вы так решили? – возмущенно перебила его я, вспомнив Элеонору Константиновну. – Откуда в Вас столько подозрительности? Я бы даже сказала – агрессии!
Он растерялся и замолчал. А я поспешила объясниться:
– Знаете, когда Вы лежали у нас в хирургии, я думала, что Вы злой. А сейчас…
– А сейчас? – поинтересовался он подозрительно.
– Сейчас я так не думаю. Нет, характер у Вас, конечно, отвратительный, тут даже говорить нечего…
Он чуть не задохнулся от возмущения.
– … Вы сварливый, порой капризный, но не злой. И все же иногда, особенно когда Вы говорите о людях, с которыми когда-то…
– Наглая ложь! – закричал он гневно. – Бессердечная девица!
Он привстал с кресла и протянул руку в направлении двери:
– Вон отсюда! Вы уволены!
Ух ты! Круто!
Я поправила халат на коленях и не двинулась с места.
Виктор Петрович сел, тяжело дыша от возмущения.
– Вы слышали, что я сказал? – спросил он, чуть успокоившись.
– Слышала, – невозмутимо ответила я.
– Тогда чего вы тут расселись? – сварливо осведомился он.
– Наблюдаю за проявлениями Вашего характера – отвратительного, как я и говорила.
Он было раскрыл рот, намереваясь снова раскричаться, но я не дала ему этого сделать:
– Вы не можете меня уволить, потому что меня нанимали не Вы, а Ваша супруга, – терпеливо объяснила я. – Поэтому Вам, как минимум, придется объяснить ей причину своего решения. А поскольку Вы вредный, но все же справедливый, Вы не сможете ей наврать, что я плохая медсестра. А что же Вы ей в таком случае скажете?
Виктор Петрович сжал губы в тоненькую трубочку и промолчал.
А я взяла учебник и вернулась к основам органической химии.
…
Седьмого декабря, ровно через месяц после моего появления в Хвойном, Элеонора Константиновна выдала мне заплату. Кирилла не было видно с первого числа. Наверно, он получил свое ежемесячное пособие и сбежал.
Я держала в руках десять тысяч – десять новеньких хрустящих бумажек – и не могла на них наглядеться. Потом все же очнулась, позвонила Суркову и попросила его приехать.
Он приехал после обеда, когда Виктор Петрович лег подремать.
Я оделась и вышла на улицу подышать свежим воздухом.
Паша ждал меня, опершись на свой боевой «Москвич» пожарной раскраски.
– Ты плохо выглядишь, – сурово провозгласил Сурков вместо приветствия.
– Я тоже очень рада тебя видеть, – сказала я, целуя его в щеку.