Он немножко оттаял и взял у меня пять тысяч и мамин адрес – я попросила его отправить перевод.
– Как ты тут?
Я замялась.
– Да по-разному. Иногда терпимо, иногда не очень.
– Так, может, бросишь все к чертям собачьим? – спросил Сурков.
– Не могу, Паша, – ответила я, помолчав. – Мне, конечно, иногда бывает очень тяжело. Да и характер у Виктора Петровича, сам знаешь какой. И все же…
Сурков испытующе смотрел на меня, а я пыталась подобрать слова. Слова, как обычно, не подбирались, поэтому пришлось сказать правду:
– Знаешь, он мне нравится.
Вот так.
– У вас что – любовь? – строго спросил Сурков, поправляя очки.
– Дурак ты, Паша, – возмутилась я. – Ну, какая любовь? Просто он стал мне близким человеком. И, кроме того, мне кажется, что я ему нужна. Понимаешь? По-моему, он тоже ко мне привязался.
Паша молчал, осмысляя услышанное.
– Это плохо, – изрек он, наконец.
– Почему? – не поняла я.
– Потому что так тебе будет еще тяжелее.
О, Господи! Я об этом не думала. Честно признаться, я вообще перестала думать о том, чем болен Виктор Петрович, и что его ждет.
Мне казалось, что он окреп за этот месяц. Иногда я даже опасалась, что меня выставят за дверь за ненадобностью.
Паша участливо глядел на меня. Я боролась с подступившими слезами.
– В отделении по тебе скучают. Саныч ждет не дождется, когда ты вернешься, и передает тебе привет, – сказал Сурков.
– Спасибо, – улыбнулась я сквозь слезы.
– А мне без тебя плохо, – заявил он сварливо, чем очень напомнил мне Виктора Петровича.
…
Чуда не произошло. Только я было начала думать, что случилось невероятное и Виктор Петрович выздоровел, как он стал резко слабеть.
Сначала он отказался выходить на улицу. Потом перестал спускаться в столовую.
Я знала, чем это закончится. Однажды он не встанет с постели и останется в ней до конца.
Сегодня с утра я сделала ему укол для поддержания сердечной деятельности, а после завтрака поставила капельницу с гемодезом для снятия интоксикации.
– Не надо, не включайте телевизор. Лучше посидите со мной, – попросил Виктор Петрович.
Я послушно села на стул рядом с его кроватью.
– Знаете, Оля, я много думал после того нашего разговора…
Я поняла, о чем он: о том разговоре, когда он меня уволил.
– … Черт его знает, может, я и вправду всю жизнь был излишне подозрителен. Хотя меня на самом деле много раз и предавали, и продавали. Похоже, получался замкнутый круг: чем больше меня подставляли, тем хуже я думал о людях и, наверно, провоцировал их на еще более гадкие поступки. Я действительно стал недоверчив и перестал верить даже близким людям.
– Почему?
– Оказалось, так проще жить – если ты заранее плохо думаешь о человеке, он не в состоянии тебя разочаровать. Ведь ты изначально был готов к тому, что рано или поздно он тебя предаст.
Виктор Петрович замолчал, переводя дыхание, а я, прикусив губу, смотрела на него.
Черты его лица заострились. Под глазами появились тени. Но голос у него оставался все тем же – громким и резким.
– Хотя вы знаете, Оля, – оживился Виктор Петрович, – на самом деле у меня был друг. Настоящий. Пожалуй, это был единственный человек, которому от меня ничего не было нужно. Как-то давно, много лет назад, мы большой компанией поехали в тайгу на охоту. И я сдружился с тамошним егерем. Он, кстати, был мой тезка – тоже Виктор. Только не Петрович, а Иваныч. Я потом много раз к нему приезжал и без всяких компаний. Мы не столько охотились, сколько разговоры разговаривали.
Я заменила бутыль в системе и снова села. А Виктор Петрович продолжал:
– Хороший был мужик. Правильный. Без всякой городской суеты и пыли. Начнешь ему что-нибудь объяснять и сам понимаешь, какой бред несешь. Он, вроде, даже и не спорит с тобой. Все больше молчит и улыбается. Я мечтал, что, когда выйду на пенсию, буду чаще к нему ездить. И не на неделю, как раньше, а на месяц-другой.
Он замолчал.
– И что случилось? – спросила я осторожно.
– Умер мой Иваныч, – ответил Виктор Петрович, проглотив комок в горле. – Слава Богу, хорошо умер – во сне. Сердце отказало. Я бы хотел умереть так же.
Он отвернулся к стене. Мы оба молчали. Я не знала, что сказать. Глаза предательски защипало, и я заморгала, чтобы прогнать слезы. Потом Виктор Петрович откашлялся и снова повернулся ко мне.
– Расскажите мне о себе, – попросил он.
Я растерялась.
– А что Вам рассказать?
– Да что угодно. Я ведь о вас ничего толком не знаю. Про себя я вам уже почти все рассказал. Теперь ваша очередь.
Мне совсем не хотелось этого делать. Но отказать ему я не могла.
– У вас есть семья? Родители? Братья или сестры? – спросил Виктор Петрович.