– Отца нет. Есть мама и два брата – старший и младший, – ответила я скупо.
Только бы он не начал расспрашивать!
– А как вы стали медсестрой?
Слава Господу, он переключился на другую тему. Здесь я чувствовала себя в безопасности.
– Не поступила в мединститут. Не прошла по конкурсу. Решила не терять год и пошла в училище.
– А почему именно медицинский?
Я пожала плечами.
– Не знаю. Это из детства. Я всегда хотела стать только врачом и никем другим.
– Хирургом, наверно?
– А вот и нет. Хирургия – это крайняя стадия. Я не хочу резать – я хочу лечить.
Виктор Петрович заинтересованно слушал.
– Вообще-то, – воодушевилась я, – мне всегда хотелось понять, почему люди болеют. Почему в один не прекрасный день организм, бывший до того здоровым, вдруг дает сбой и перестает работать так, как ему положено. Как сделать так, чтобы подобных сбоев не было? А уж если это все-таки случилось, то как повернуть этот процесс вспять? Причем, желательно без всяких лекарств. Знаете, мне очень нравится аналогия с расстроенной гитарой. Я точно знаю, как должна звучать эта нота, и подтягиваю струну до тех пор, пока не получаю нужного звучания. Понимаете?
Он, улыбаясь, кивнул.
– Ну вот, – продолжала я, ободренная. – Я верю, что Господь, создавая нас, имел в голове некий идеальный образ – образ абсолютного здоровья. Этакий камертон. Надо просто понять, как на него настраиваться. И тогда можно сколь угодно долго оставаться здоровым.
Я перевела дух и закончила:
– Вот этим мне и хочется заниматься. Наверно, это не совсем медицина. Но все же без медицинских знаний мне не обойтись. Поэтому я все равно поступлю в институт. Когда-нибудь.
Тут я осеклась, но Виктор Петрович ничего не заметил.
…
Его боли становились все сильнее. Он худел и слабел на глазах.
Обезболивающие уколы уже не помогали, и я стала колоть ему более сильнодействующий препарат.
Виктор Петрович перестал читать и все больше лежал в постели – смотрел телевизор или разговаривал со мной.
Как-то вечером перед сном, после того как я поставила ему укол на ночь и собиралась выйти из комнаты, он спросил меня:
– Я умираю? Да?
Я знала, что рано или поздно это произойдет, но все же оказалась совершенно не готова к его вопросу.
Виктор Петрович ласково смотрел на меня, а я беспомощно молчала, прикусив губу. Наверно, как раз сейчас следовало солгать, но я не могла.
– Оленька, да не расстраивайтесь вы так! – принялся утешать меня он. – Я ведь знал это.
– Откуда? – спросила я трясущимися губами.
– В больнице догадался.
– Как?
Он усмехнулся.
– По продолжительности операции. Меня разрезали и фактически сразу же зашили.
Я села в качалку, которую перетащила из кабинета несколько дней назад, и взяла его за руку. Он легонько сжал мои пальцы.
– Ты ведь не оставишь меня? – спросил Виктор Петрович.
Слезы фонтаном брызнули из моих глаз. Пришлось взять со стола салфетку.
– Ну, не переживай ты так, моя хорошая. Я же не переживаю.
Честно говоря, я этого не понимала. Я не понимала, как он может быть так спокоен!
– Почему? – спросила я, вытерев глаза и высморкавшись.
Виктор Петрович задумался.
– Знаешь, я не боюсь смерти как таковой. Я знаю, что это не конец, а всего лишь переход в какое-то иное состояние. Ты же помнишь, что душа наша вечная и умереть не может?
Я кивнула.
– Ну вот. Поэтому мне и не страшно. Правда, я очень боюсь боли, – признался он. – Вот этого я действительно боюсь.
Я погладила его по руке. Она была сухая и горячая.
– Виктор Петрович, почему Вы не боретесь? – решилась я спросить. – Разве Вам не хочется жить?
– А зачем? – в свою очередь спросил меня он.
Как это зачем?! У меня в голове вертелась тысяча ответов на этот вопрос.
– Видишь ли, по большому счету мне не для чего жить. Да и не для кого.
От возмущения у меня даже слезы высохли.
– Подожди, не перебивай меня, – попросил Виктор Петрович, и я проглотила возражения. – Все свои силы, всю энергию я отдавал работе. Я любил не людей, а свое дело, и оно отвечало мне взаимностью. Я достиг всего, о чем мечтал. И даже того, о чем и не мечтал. Конечно, нет предела совершенству – можно было бы расти и дальше, но зачем? Да, моя работа принесла мне немало волнующих мгновений. Были взлеты, были падения. И чем больнее я ударялся о землю, тем слаще потом был вкус победы. И я был счастлив. Я даже думал, что это и есть счастье.
Он замолчал.
– А сейчас? – спросила я после паузы.
– Сейчас я смотрю вокруг себя и не вижу ничего. И никого.
– Неправда, – возразила я. – А как же Ваша семья? Вы нужны им.