– А вас, Светлана, я по глупости и наивности защищала перед Виктором Петровичем. Но, похоже, он был прав. И вы такая же хищница, как и все в этом семействе.
Внезапно я выдохлась. И почувствовала невыразимую усталость. Мне больше нечего было им сказать. Кроме, пожалуй, одного.
– Скажи, – повернулась я к Кириллу, – как бы ты поступил, если бы увидел, что за твоей матерью гоняется, размахивая топором, пьяный козел, по стечению обстоятельств являющийся твоим отцом?
Он побледнел.
– А вот Илья встал на его пути. Мне все равно, что ты думаешь или говоришь обо мне. Но если ты еще раз заговоришь о моем брате, я сделаю тебе очень больно.
Я прошла через гостиную к лестнице и стала подниматься на второй этаж, но на полпути остановилась и обернулась к этой троице, сидевшей в молчании:
– Вы мне настолько противны, что я была бы рада уехать отсюда немедленно. И даже без зарплаты. Но я останусь здесь и дождусь результатов вскрытия.
…
На следующий день состоялись похороны Виктора Петровича. Гроб с его телом выставили для прощания в актовом зале института, который он некогда возглавлял.
Я могла бы поехать попрощаться с человеком, значившим и сделавшим для меня так много. Но я не стала этого делать. Вместо этого я весь день просидела в его кабинете, думая о нем и вспоминая наши беседы.
Эти воспоминания были так живы, что иногда мне казалось, что я слышу его голос и ощущаю его присутствие.
Около шести вечера в кабинет вошла Элеонора Константиновна. Она молча подошла к дивану, где я сидела, положила на него конверт, развернулась и так же молча пошла к выходу.
– Элеонора Константиновна! – сказала я ей в спину.
Она остановилась и вопросительно глянула на меня через плечо.
– Что показало вскрытие? – спросила я. – От чего умер Виктор Петрович?
Она поколебалась несколько секунд, но все же ответила:
– Тромб. Оторвался тромб, – она помолчала немного, а потом добавила. – У него всегда были плохие сосуды.
И вышла.
Я взяла конверт и заглянула внутрь. Там были деньги. Я не стала их пересчитывать. Наверно, это было глупо, и Сурков бы меня высмеял, но я не стала.
Я позвонила Паше, и он приехал за мной через час.
Никто из Ордынцевых не вышел проститься со мной и проводить. Только Фима с мокрыми глазами обняла меня и поцеловала на прощание.
На улице было темно и холодно. Снег летел во всех направлениях, и ветер норовил столкнуть меня в сугроб.
Паша ждал в машине. Я села на переднее сиденье и кинулась ему на шею. У меня было такое ощущение, что мою маленькую утлую лодочку после страшного шторма наконец-то прибило к берегу.
– Ты что – плачешь? – изумился Сурков.
Я замотала головой. Еще чего!
– Слава Богу! – успокоился он. – А то я уж испугался. Ну что? Поехали?
И мы поехали.
– Чем теперь думаешь заняться? – спросил он, когда мы выбрались на трассу.
– Передохну немного. А потом начну готовиться к экзаменам, – ответила я, не задумываясь.
– А когда деньги кончатся?
Я пожала плечами.
– Не знаю. Может, пойду танцевать стриптиз.
Машина резко вильнула вправо, и Паша с трудом поймал ее.
– Ты не шути так больше, – попросил он сдавленным голосом.
Мне вдруг стало смешно.
– Сурков, не будь занудой! Я могу делать все, что захочу, и даже не спрашивая твоего разрешения.
Он надулся и минут десять вел свой «Москвич» молча, напряженно вглядываясь в пургу. Я сидела боком на сиденье и с улыбкой смотрела на его обиженный профиль.
Как же я его люблю! И как же мне его не хватало в эти два месяца!
Да, мне предстояла нелегкая задача – дрессировка домашних животных требует терпения и упорства. Но когда меня пугали трудности?
– Паша, а хочешь сменить фамилию? – спросила я осторожно.
На этот раз он не справился с управлением, и мы на бешеной скорости в пятьдесят километров в час врезались в снежный отвал на обочине и заглохли.
Мимо нас, возмущенно сигналя, проносились машины.
А мы целовались до тех пор, пока не замерзли.
…
Послезавтра наступил Новый Год. И совсем другая жизнь.
Май – июль 2007 г.