Круг замкнулся. Мой круг завершен. Сансара выплюнула меня прочь, откатываясь и с грохотом падая куда-то в бездну, раскалываясь, словно хрустальная, на миллиарды крошечных осколков. Я резко вдохнула, глубоко и часто дыша. Воздух был неестественно сладким, вкусным, реальным. Время опять набрало свой бег, опять быстро. Сансара выплюнула меня беспощадно, раздирая в кровь колени и локти, отдаваясь тупой болью в едва ли зажившей правой руке, наполняя легкие горящей субстанцией «настоящего». Земля под руками мягкая, грязная, под подушечками пальцев изредка проскальзывает теплая трава и светило кладет ласковые рыжие тени на испачканные ладони. Дыхание успокаивается. Вокруг, во все стороны, тянется тонкой, прозрачной струйкой дыма серпантин дороги, ведущей в Омало. Птицы радостно напевают свой гимн восхваления Всевышнему, каждая клеточка пространства выглядит сотой, наполненной Им. Раздробленные на соты, миры, сходящиеся в точке «сейчас», едины в Его величии, в Его могуществе, в Его любви.
Больно быть выкинутой из привычной системы, из Системы, больно вдруг начинать учиться пользоваться дыханием, когда тысячи лет вдыхал угасающим сознанием мутные океанские воды.
-... в порядке, - приглушенные голоса становятся громче, - никаких повреждений, все обошлось.
Перед моими глазами проплывает знакомый образ, но я не сразу могу его вспомнить. Чуть сутулая спина, широкие плечи, седина на висках, холодные серые глаза, в которых отражается небо прямо перед моим лицом. Я чувствую, что губы трогает улыбка, как будто через силу, но я улыбаюсь.
В горах своя жизнь, свое время, своя реальность. Птицы щебечут на все голоса; темно-сизые, будто стая улетающих уток, тучи расступаются, пропуская вперед резвые, острые лучи солнца, что орошают своим мягким теплом остывающую на ночь землю. И воздух — холодный уже, я чувствую в нем снег, я чувствую в нем запах поленьев, горящих в камине, я чувствую запахи тлеющей сосны и красок, в которых руки перепачканы и дыханье, чужое, тихое, на пальцах этих перепачканных в масле рук.
- Ну что, Тамара, - пожилой мужчина глубоко вздыхает и качает головой, - по-прежнему думаешь, что не принадлежишь Тушетии?
Я опускаю глаза, пропуская его вопрос сквозь себя, улыбаюсь. И воспоминаниям всё ещё трудно растолковать, что они — всего лишь воспоминания, и им кажется, будто они — самое, что ни на есть настоящее, иначе почему так остро пах бы воздух ими?
- Тагар сказал вам, - и сердце наполняется теплом, пока ноты букв его имени стынут на замерзших губах, - нет, я хотела проверить это еще раз, но мой круг замкнулся.
Мигель кивает и тянется сухой широкой ладонью к моим растрепанным волосам. Тепло его кожи успокаивает и я снова вздыхаю, будто впервые поняв, как это оно — дышать. Суматохи вокруг никакой, все плавно, мягко, медленно. Я оборачиваюсь, хватая судорожные картинки реальности: глубокую грязную лужу, раздробленный бампер машины, разбитое лобовое стекло, несколько нахмуренных лиц мужчин, курящих в отдалении, и горы, много гор, пропадающих в белесом океане поющих солнечных лучей.
- Зима обещает быть крайне суровой в этом году, - Мигель снова привлекает мое внимание своим мелодичным, низким голосом, - мы не зимуем в Омало, Тамара, мы остаемся здесь, в Кахетии.