– Это сколько же получается? – спросил приунывший Макаров. – Триста умножить на тридцать пять…
– Десять тысяч пятьсот! – неожиданно подсказал из багажника Платон. У него всегда было очень хорошо с устным счетом.
Трое мужчин задумчиво посмотрели на него и замолчали. В ночной тишине тихонько ворчал на холостых оборотах двигатель автомобиля.
– Ребята, послушайте, у меня… – начал было Платон, попытавшись воспользоваться возникшей паузой в жутковатых торгах, но его перебил Петров.
– Да, точно, десять тысяч пятьсот, – подтвердил он. – Больше не дам.
– Нет, ну это мало! – обиженно загундосил Макаров. – Обижаешь, Петров, мы же не первый день знакомы! Игорь, скажи, десять тысяч мало?
– Мало, – согласился немногословный Стечкин.
– Мало так мало, – сказал Петров. – Я не настаиваю. Можете забирать его себе.
– Ну что ты такой душный! – расстроился сержант. – Давай хотя бы по триста пятьдесят за кило, как говорится, ни вашим, ни нашим, а? Эй, начальник отдела, триста пятьдесят умножить на тридцать пять сколько будет?
– Двенадцать тысяч двести пятьдесят, – ответил Платон и подумал, что примерно столько потратил за вчерашний вечер на виски и пиво с шампанским в пабе «Френсис Дрейк».
«Господи, только помоги! Я вообще больше не буду пить, никогда, ни грамма! Только соки и воду! И чай еще! И проводить все выходные с Мариной! Господи…»
– Ладно, – согласился Петров. – Двенадцать тысяч. Это последнее слово.
– Вот ты жук, – то ли обиженно, то ли восхищенно ответил Макаров. – Хорошо, договорились. К дверям его подвезти?
– Да, а я скажу ребятам, чтобы выгрузили. И личные вещи его мне отдайте. Я должен быть уверен, что не осталось следов.
В темноте зашуршали купюры, перешли из рук в руки бумажник, ключи, паспорт и телефон, а потом крышка багажника резко захлопнулась, чуть не ударив Платона по голове, и снова стало темно.
Адреналин вымыл из мозга остатки похмелья, но теперь размышлениям мешала паника; мысли неслись обезумевшим хороводом. Как ни странно, дикий торг подарил Платону проблеск надежды: он не думал, не хотел думать и даже строить догадки, кому и зачем ему продали, но осознавал, что сумма сделки составила чуть меньше десяти процентов его ежемесячного дохода. Инфернальные полицейские отказались от денег с банковской карты, но этот Петров, судя по всему, человек мыслящий рационально, коммерсант, может быть, с ним удастся договориться?..
Багажник снова открылся. Замелькали тени, две пары сильных рук мощным рывком вытащили Платона и поставили на ноги рядом с какой-то распахнутой дверью, из которой несло сытным духом горячей еды, а еще погребом, кровью и смертью.
– Наручники! – закричал Макаров. – Наручники наши отдайте!
Возникла короткая суета. С Платона сняли стальные браслеты и снова стянули ноющие запястья пластиковыми упаковочными лентами.
– Адьёс, Платоха! – подмигнул сержант. – Не поминай лихом!
Платон промолчал, глядя, как толстый патрульный забирается в машину. Молчаливый Стечкин в упор посмотрел на Платона и неожиданно вскинул ладонь к козырьку, отдавая честь по всей форме. Завыла задняя передача автомобиля, разворачивающегося на тесной парковочной площадке. Рядом оказался Петров. Момент представлялся благоприятным.
– У меня есть к Вам предложение, – быстро начал Платон. – На моей банковской карте больше сорока тысяч рублей, мы могли бы сейчас…
Но Петров и ухом не повел.
– Куда его, вниз? – пробасил один из густо татуированных громил, крепко держащих Платона под локти.
– Нет, давайте пока в холодильник, – ответил Петров. – Я потом решу, что с ним делать.
Платона приподняли и потащили за дверь в пахучую полутьму.
– Сорок тысяч это еще не все! – отчаянно закричал он. – У меня дома…
Но в этот момент сильный удар под дых лишил его возможности не только кричать, но даже отчасти видеть, слышать и ориентироваться в пространстве. Дикая, горячая боль немного унялась только тогда, когда за Платоном с лязгом захлопнулась толстая стальная дверь и он оказался в длинном, узком и невероятно холодном помещении с металлическим полом и неяркими синеватыми лампами под потолком, в свете которых все приобретало мертвенный голубоватый оттенок: стены, пол, потолок, и какие-то продолговатые, покрытые пленкой предметы, числом до десятка, свисающие с крюков на коротких железных цепях. Сначала Платон подумал, что перед ним разделанные туши животных, баранов или, может, телят. Вот только у животных конечности расположены несколько иначе, да и пропорции тел были какими-то странными, похожими на… Платон присмотрелся и заорал. Перед ним, тихонько покачиваясь, висели распотрошенные трупы: голов не было, кожа содрана, кроваво-красные, напряженные и скованные холодом мышцы обнажены, грудные клетки и брюшины разрезаны и зияли осколками ребер и кровавой пустотой там, где раньше находились внутренности; кисти и ступни вытянутых вдоль обезображенных туловищ рук и ног отсутствовали. Платон, пошатываясь, попятился, споткнулся, чуть не упал, снова попятился, не сводя глаз с кошмарных кадавров, потом уперся спиной в ледяную стену, сполз по ней вниз, сел на пол, закрыл глаза и заплакал.