– У меня для Вас отличные новости, Карл Абрамович! Я еду к Вам, чтобы вернуть долг!
– Ну и ну, – недоверчиво отозвался некромант. – Что, неужели ты привезешь деньги?
– Кое-что получше! – торжественно объявил Жорик. – Живого человека!
Карл Абрамович крякнул.
– Жора, – сказал он голосом, в котором звучали мудрая скорбь и порожденное ею бесконечное терпение тысячелетия гонимого народа, – ты можешь объяснить, зачем мне живой человек?
Жорик растерялся. Объяснить этого он не мог даже самому себе.
– Ну… – промямлил он, – мне говорили…я слышал…что Вам люди требуются.
– Мне никто не требуется, я не биржа труда, – ответил Карл Абрамович, и, помолчав, спросил – Ты откуда его взял?
– Знакомый один отдал, за долги, – соврал Жорик. – Я его запрессовал так, знаете, по-серьезному, надеялся, что он мне денег отдаст, ну, чтобы Вам долг вернуть, а он мне вот, человека… Так возьмете?
– Ладно, вези, – вздохнул некромант. – Что с тобой делать.
То, что молодой проходимец денег ему не отдаст, Карл Абрамович понимал прекрасно, и хоть припугнул его тем, что нажалуется отцу, но беспокоить почтенного упыря по такому ничтожному поводу, разумеется, не собирался. Ладно, пусть привозит хоть что-то. На днях Карл Абрамович задумал один любопытный некромантический опыт, долженствовавший подтвердить или же опровергнуть некоторые спорные постулаты теории о тождественности живого и мертвого, так что будет случай его провести. Он положил тяжелую трубку на рычаги старомодного телефона, висящего на покрытой выцветшими листами иссохших обоев стене коридора и крикнул:
– Марфа Игнатьевна, ко мне едут гости, я буду занят!
В огромной десятикомнатной коммуналке жильцов почти не было: все разъехались и разбежались, кто куда, не в силах выдержать выморочную, наводящую тоскливую жуть ауру смерти. Осталась только одна соседка, едва ли не ровесница самого дома, построенного в позапрошлом веке, вся какая-то сухая и ветхая. То ли у нее была странная невосприимчивость к магическим эманациям, то ли за древностью лет старушка просто утратила чувствительность к тонким материям, но соседкой она была замечательной: тихой, приветливой и одинокой, Карлу Абрамовичу не мешала, и они нередко даже пили вместе чай в полумраке огромной холодной кухни с десятком навеки остывших плит под скрежет крысиных лапок и шорох тараканов в углах.
– Хорошо, Карл Абрамович! – послышался слабый голос из-за закрытой, облупившейся двери. Некромант улыбнулся, запахнул поплотнее длинный шлафрок с узорами из цветов и китайских драконов, и неспеша пошаркал по длинному, освещенному единственной тусклой лампочкой коридору в сторону рабочего кабинета. Нужно было подготовить инструменты и материалы.
Жорик неплохо знал город, да и у Карла Абрамовича ему уже приходилось бывать, но сейчас все равно заблудился в переплетении узких и темных улиц в самом сердце Коломны. Табличек с указанием номеров на домах не было, похожие друг на друга низкие арки в приземистых, слипшихся от вековечной сырости мрачных домах походили одна на другую, и ему пришлось поплутать минут десять, прежде чем он нашел нужный въезд во дворы. Жорик осторожно провел автомобиль мимо угрожающе накренившихся переполненных мусорных баков, и попал в тесный колодец двора, окруженный серыми стенами, покрытыми трещинами и плесенью. Со всех сторон таращились окна: старые, мутные, темные или тускло светящиеся грязно-желтым, как капли густого гноя. Ветхая деревянная дверь парадной Карла Абрамовича была приоткрыта и перекошена на ржавых петлях, намертво упираясь в неровный мокрый асфальт. Жорик остановил машину, вышел и открыл багажник.
– Что за дела! – воскликнул он раздосадовано. – Нет, ну как так-то, а?
Из багажника несло острой и кислой вонью. Скрючившийся в три погибели пленник поднял голову из вязкой лужицы рвоты, посмотрел потухшим взглядом и сказал:
– Я хочу домой.
Жорик всплеснул руками и выругался. И как это все отмывать? Запах теперь несколько месяцев не выветрится, а может быть, и вообще никогда!
Он нагнулся, схватил Платона за воротник и ремень джинсов, но тот вдруг пронзительно завизжал, извернулся, и с неожиданной силой лягнул упыря в плечо. Это было уже слишком. Жорик оскалился, зашипел, и размашисто, звучно ударил пленника по голове. Платон дернулся и затих. Жорик рывком вытащил обмякшее тело из багажника, легко взвалил на худое плечо, захлопнул крышку и вошел в парадную.
Тут было пыльно, темно, пахло крысиным ядом, вонючим подвальным паром и застарелой мочой. Жорик, пошатываясь, поднялся по неровным осклизлым ступеням на третий этаж и остановился у деревянной двустворчатой двери, на который белой краской была неровно выведена цифра 7. В отличие от многих других коммунальных квартир, на дверном косяке не было грозди из десятка разномастных звонков, а был только один, старинный, механический, с маленькой рукояткой в центре железного круга, по периметру которого еще можно было прочесть: «Пожалуйста, поверните» – что Жорик и сделал. Из-за двери послышалось надтреснутое дребезжание, а потом приближающееся шарканье стоптанных домашних тапок. Дверь открылась.