На улице Васильевского острова — обычная питерская суета. Маршрутка ГАЗель прогрохотала мимо, забрызгав лужей мои старые кроссовки. У ларька на углу тётка с фиолетовыми волосами продавала «Яву» и пирожки с капустой, пахло прогорклым маслом. Я прошёл мимо, засунув руки в карманы своего хэллоуинского плаща — да, того самого, с 99-го года. Он уже потёртый, но я в нём как будто не совсем я, а кто-то другой, посмелее. На лавочке у подъезда три бабульки в цветастых платках орали друг на друга: «Да ты что, Клавдия, картошка по три рубля — это грабёж!» Я ухмыльнулся — в этом весь Питер, даже старухи тут спорят, как на митинге. Прошёл мимо детской площадки, где пара пацанов гоняла мячик, а их мать в трениках орала: «Санёк, домой, щас уши надеру!» Воздух пах асфальтом после дождя, сыростью Невы и дымом от сигарет, которые курили два работяги у мусорки.
И тут — бац! — слышу: «Димон! Ты, что ли?» Оборачиваюсь, а там Игорь, мой однокурсник из ЛЭТИ, стоит, лыбится, как кот, объевшийся сметаны. В джинсовой куртке, с пакетом из «Продуктов», а в руках — пачка «Явы». Я аж замер. Сколько мы не виделись? Пять лет? Шесть? Он такой: «Ну ты даёшь, в этом своём плаще, как из шпионского фильма! Пойдём ко мне на хату, побазарим!» Честно, я чуть не обнял его прямо там. Наконец-то кто-то, кому я, обрюзгший, с пивным брюшком, в радость! Неужели есть ещё люди, которые помнят меня не как неудачника, а как того парня, что в ЛЭТИ схемы паял до утра?
Мы потопали к его хате, что в двух кварталах, в такой же хрущёвке, как моя, только с граффити «Зенит — чемпион» на подъезде. На лестнице пахло кошачьей мочой и свежесваренным компотом, соседка с первого этажа опять оставила кастрюлю у двери. Игорь тараторил, как в старые времена, будто и не было этих лет, когда я тонул в бутылке и снах про Афган.
В его однушке всё, как в 90-х: диван с продавленной пружиной, телевизор «Горизонт» с антенной, обмотанной фольгой, и гора журналов «Техника — молодёжи» на тумбочке. На кухне — заваленный окурками подоконник, чайник со свистком и пара бутылок «Балтики-тройки» в холодильнике «Бирюса». Игорь достал пиво, чокнулся со мной бутылкой: «За ЛЭТИ, Димон!» Я глотнул, пена холодная, горькая, как мои мысли, но с Игорем всё будто ожило. Он начал: «Помнишь, как мы с тобой у Петровича на экзамене по электродинамике шпаргалки под партами клеили?» Я засмеялся — да, Петрович, доцент с вечно мятой рубашкой, ловил нас, но мы всё равно вытянули четвёрки. «А как ты в общаге у Санька самогонку гнал, а потом полэтажа пело ‘Калинку’ до утра?» — Игорь хохотал, хлопая себя по колену. Я кивнул, а в груди защемило — тогда я был живой, не то что сейчас, с паяльником и похмельем.
Потом Игорь притих, налил ещё пива, и говорит: «Слушай, Димон, тут такое дело. Звонил мне на днях наш препод, ну, знаешь, Ковалёв, что антенны нам читал. Седой такой, с бородой, как у Льва Толстого.» Я вспомнил — Ковалёв, строгий, но справедливый, вечно талдычил про волноводы, а мы с Игорем в задних рядах спорили, кто круче, «Терминатор» или «Робокоп». Игорь продолжил: «Так вот, он говорит: ‘Игорёк, нет ли у нас парней, которые английский знают?’ Я такой: ‘К чему это?’ А он: ‘Запрос пришёл, из Штатов, этих сытых пузатых пиндосов. В ЛЭТИ ищут кого-то, кто в электронике шарит и по-английски может два слова связать’.» Я замер, бутылка в руке задрожала. «Игорь, ты серьёзно? К чему это всё?» — спрашиваю, а в голове уже карусель. Он пожал плечами: «Не знаю, Димон, но Ковалёв сказал, что в какой-то институт в Америке нужен наш человек. Может, на проект какой, может, на конференцию. Но я сразу про тебя подумал — ты же в ЛЭТИ английский зубрил, пока мы с Саньком в пивнухе сидели.»
Я чуть пивом не подавился. Английский я знаю, да — в Афгане выучил, когда с американскими инструкторами тёрся, да и в ЛЭТИ переводил статьи для курсовых. Но чтобы меня, Сухова, в Штаты? Это же не просто поездка — это шанс вырваться из этой повседневности, из хрущёвки, ларьков, нытья бабушки и снов про пески! Сердце заколотилось, как тогда, когда я в 86-м из-под обстрела выскочил. Игорь смотрел на меня, улыбался: «Ну что, Димон, поедешь к пиндосам? Или мне Ковалёву сказать, что ты паяльник из рук не выпускаешь?» Я только выдохнул: «Игорь, ты... это... дай мне подумать.» А в голове уже — о да, шанс, чёрт возьми, шанс!