Я ушёл от Игоря, когда уже стемнело. В голове — сплошной вихрь: Штаты, институт, английский. Это ж не просто поездка, это как билет в другую жизнь, где нет этого питерского болота, ларьков с тёплыми пивом и нытья про моё пивное брюхо. Шёл по Васильевскому, не замечая ничего — ни вони мокрого асфальта, ни воплей пацанов, гоняющих мяч у гаражей, ни запаха шавермы из забегаловки на углу. В подъезде наша соседка тётя Зина, как всегда, вытряхивала половик, бурча: «Дима, опять по лестнице топаешь, как слон!» Я только кивнул, влетел в хрущёвку и заперся в комнате. Бабушка Анна Ивановна что-то крикнула с кухни: «Дима, ужинать будешь? Борщ остыл!» Но я её проигнорировал — не до борща, когда в башке Штаты крутятся. Лёг на диван, уставился на трещину в потолке, где обои отклеились ещё при Брежневе. Перед глазами — небоскрёбы, как в фильмах с Ван Даммом, и я, Сухов, в нормальном костюме, а не в этом хэллоуинском плаще. Чёрт, неужели я ещё на что-то способен? Не спал почти до утра, всё думал: а вдруг это мой шанс вырваться из этой серости, где только паяльник, «Балтика» и сны про Афган.
Наутро, 17-го, бабушка с порога начала: «Дима, в магазин сходи, картошки нет, и хлеба возьми, а то жрать нечего!» Я буркнул: «Ладно, схожу,» — и потащился в «Продукты» через дорогу. В магазине — очередь, как в 91-м, тётки в бигудях спорят, чей батон свежее, продавщица орёт: «Не толпитесь, граждане!» Взял картошку, хлеб «Бородинский», пару банок шпрот — всё, как Анна Ивановна велела. Пока шёл назад, чуть не споткнулся о битую бутылку у ларька, где местный алкаш Коля опять спал, обнимая пузырёк «Путинки». Дома кинул сумку на кухне, бабушка опять за своё: «Дима, ты хоть работу нормальную найди!» Я только отмахнулся, мол, не до того. В голове — Ковалёв, Штаты, институт. Нашёл в старой записной книжке номер кафедры ЛЭТИ, нацарапанный ещё в 92-м. Телефон, старый дисковый «ВЭФ», хрипел, как танк, но дозвонился.
Ковалёв снял трубку, голос тот же, скрипучий, как его лекции про антенны: «Алло, кафедра радиотехники, Ковалёв слушает.» Я, заикаясь, выдавил: «Виктор Павлович, это Сухов, Дмитрий, ваш студент, помните? Игорь сказал, вы кого-то в Штаты ищете, кто английский знает.» Он помолчал, кашлянул: «Сухов? А, тот, что шпаргалки под парты клеил? Да, нужны добровольцы. Есть запрос из Америки, институт такой-то, нужен специалист по электронике. Английский у тебя как?» Я выпалил: «Нормально, переводил статьи, в Афгане тёрся с их инструкторами.» Ковалёв хмыкнул: «Ну, ладно, приходи в ЛЭТИ, на кафедру, завтра в десять. Там всё объяснят.» Повесил трубку, а я стою, как дурак, с телефоном в руке, сердце колотится. Завтра в ЛЭТИ? Объяснят? Это ж реально шанс! Неужели я, пропахший паяльником и пивом, могу вырваться к этим пиндосам, в их небоскрёбы и чистые улицы? В груди — как будто искры из ЛЭТИ, когда мы с Игорем схемы до утра паяли. О да, это мой билет из этой тоски!
18-го утром я проснулся с таким чувством, будто сегодня всё решится. Бабушка с утра гремела кастрюлями, но потом схватила свой платок в горошек и умотала к соседке тёте Зине — сплетничать про цены на картошку, небось. Я быстро натянул свой хэллоуинский плащ, хоть он и потёртый, но в нём я как будто не просто Дима с пивным брюхом, а кто-то, у кого есть будущее. Выскочил из хрущёвки и пошёл к ЛЭТИ, через Васильевский. Питер в этот раз не давил своей сыростью, а будто смотрел на меня с грустью, как старый друг, с которым прощаешься. Нева текла медленно, отражая серое небо и ржавые баржи, что тащились к порту. Дома на набережной, облупленные, с лепниной, словно шептали: «Куда ты, Дима?» Сквер у Андреевского собора зеленел, стаи голубей копошились у ларька с семечками, а шпиль Петропавловки вдали торчал, как игла, напоминая, что этот город — моя юность. Я шёл и думал: неужели я правда могу уехать? Оставить этот Питер, где каждый угол — как страница из жизни, где мы с Игорем пили в подворотнях и паяли схемы до утра?
ЛЭТИ встретил меня запахом старого паркета и краски, которой вечно красят стены в коридорах. Здание всё то же: облупленные подоконники, доска объявлений с пожелтевшими листами, где до сих пор висит расписание 95-го года. Я прошёл мимо аудитории 312, где мы с Игорем на последней парте вырезали ножом «Зенит — чемпион». Вспомнил, как Петрович, наш доцент, орал: «Сухов, опять шпаргалки клеишь?» — а мы ржали, как идиоты. На лестнице встретил уборщицу тётю Любу, всё ту же, с веником и вечным ворчанием: «Не топчи, только помыла!» Я только улыбнулся — всё как тогда, только я уже не тот пацан, а мужик с мешками под глазами и прошлым, от которого не убежать. Но в груди горело: а вдруг это мой билет в новую жизнь?